Зелёный огонёк драма

На восьмой ступени я поняла, что больше не подниму его. Илья лежал поперёк лестницы, голова запрокинулась, рот был приоткрыт. Я держала его под мышками. Мои руки так долго оставались согнутыми, что теперь не разгибались. Если разжать пальцы, он сползёт вниз. Я видела это совершенно ясно: затылок ударится о край ступени, потом ещё раз, и я уже ничего не смогу сделать. На щеке у него была полоска грязи. Я почему-то смотрела именно на неё. Три дня назад я стёрла у него со щеки такую же полоску — шоколадную. Мы завтракали перед дорогой, он ел булочку и рассказывал, что байдарка надёжная, маршрут простой, а я слишком много вещей беру. — Ты собираешься жить в лесу? — С тобой никогда не знаешь. Он засмеялся и притянул меня к себе. Я упиралась ладонями в его грудь, чтобы не испачкать футболку шоколадом. Теперь под моей ладонью была та же грудь. Только я не чувствовала, как она поднимается. Я наклонилась к его рту. Почувствовала слабое тепло. Живой. Мне стало так хорошо, что захотелось лечь рядом. И от этого желания я испугалась сильнее, чем от темноты. Мы познакомились зимой, в автобусе. Я стояла у двери с пакетом мандаринов. Пакет порвался, когда водитель затормозил. Мандарины покатились между ног пассажиров; один остановился возле огромного грязного ботинка. — Осторожно! — сказала я. Илья поднял ногу. — Это мне или ему? Я была уставшая, замёрзшая и злая. Подумала: ещё один весёлый. Он присел и стал собирать мандарины в шапку. Люди шагали через нас, кто-то ворчал. Илья ползал между сиденьями и просил: — Граждане, не давите витамины. Я всё-таки засмеялась. Он вышел со мной на моей остановке, хотя ему нужно было ехать дальше. Нёс свою шапку двумя руками, будто в ней было что-то хрупкое. — А теперь как? — спросила я. — Теперь придётся пригласить меня на чай. Иначе останетесь без мандаринов. Потом я узнала, что он минут десять не решался ко мне подойти. Потом я много раз спрашивала себя, почему ему понадобилось целых десять минут. На лестнице я вспомнила его красные от холода уши. И мокрый след на лбу, когда он снова надел шапку. Я попыталась представить, что рассказываю кому-нибудь об этом после его смерти. «Мы познакомились в автобусе». Обыкновенная фраза. Её можно произнести, сидя за столом, взять чашку, отпить. Человек напротив кивнёт. Я не смогла представить, как после этого отпиваю из чашки. — Илья, — сказала я. — Ты мне нужен. Голос был тихий, почти сердитый. Я подтянула его на следующую ступень. Река ещё долго жила в моём теле. Даже под землёй мне иногда казалось, что пол уходит из-под ног, а вода снова тянет за плечи. Я вздрагивала и хваталась за стену. Когда нас перевернуло, я сначала не поняла, что случилось. Было небо, чёрный ствол, лицо Ильи — и сразу вода. Она вошла в нос с такой силой, что боль отдала в лоб. Я пыталась подняться, но не знала, где верх. Чья-то рука ударила меня по щеке. Его рука. Я схватила её, потеряла, нащупала ремень жилета. На берегу он долго кашлял. Я сидела рядом и смотрела на него с глупой улыбкой. Хотела поцеловать, но боялась помешать дышать. Мы тогда думали, что самое страшное закончилось. В первый вечер в бункере я даже почувствовала благодарность. Снаружи шумел дождь. Здесь было тихо, стены задерживали ветер, с потолка не капало. Мы нашли лавку. Илья сел, вытянул ногу и закрыл глаза. Я сняла мокрую куртку. Пальцы не слушались; молнию пришлось расстёгивать зубами. Потом я стянула с него ботинок. Он втянул воздух. Под носком лодыжка распухла так, что я не сразу поняла, куда смотреть. Над ней чернела рана. — Это в реке? Он кивнул. — Почему ты молчал? — А что бы ты сделала? Я хотела сказать: что-нибудь. Посадила бы тебя. Не дала бы столько идти. Нашла бы помощь. Но помощи не было. Я вылила на рану немного воды. Илья схватил меня за запястье, потом сразу отпустил. — Прости. — Держись за лавку. Он держался. Я делала вид, что знаю, что делать. В соседнем кабинете лежали старые папки. Из них мы узнали, что объект закрыли после договора о разоружении. Оружие и аппаратуру вывезли, людей перевели, выходы законсервировали. Я читала эти сухие слова и думала о людях, которые уходили отсюда последними. Кто-то выключал свет. Кто-то проверял двери. У кого-то уже были билеты домой. Наверное, они радовались. Утром наша дверь не открылась. Через щель сыпалась земля. Ночью размыло склон. Мы толкали её вдвоём. Я слышала, как скребёт подошва Ильи по ступени, как он коротко дышит возле моего уха. Створка подалась. Я закричала: — Ещё! За ней что-то тяжело осело. Щель стала уже. Мы остановились. Я сунула туда пальцы и нащупала мокрый корень. Потянула. Кора снялась длинной полосой. Тогда я впервые по-настоящему испугалась. До этого страх был занят делом: плыть, карабкаться, искать крышу. Теперь я стояла перед дверью и не могла придумать следующего движения. Мне захотелось позвонить маме. Это было нелепо. Телефон давно погас. Но я всё равно достала его и нажала кнопку. Чёрное стекло отразило половину моего лица. Илья смотрел на меня. Я убрала телефон раньше, чем он успел что-нибудь сказать. Подземелье было слишком большим. Коридоры продолжались за пределами света. Стоило повернуть голову, и там, где секунду назад были стены, снова оказывалась тьма. Я боялась обернуться. Мне казалось, за нами кто-то идёт. Когда мы останавливались, он тоже останавливался. Я понимала, что это эхо наших шагов, но понимание не помогало. Один раз в боковом проходе что-то зашуршало. Я вскрикнула. Илья резко повернулся, наступил на больную ногу и согнулся. Мы замерли. Луч фонаря дрожал на полу. От стены отделилась мышь. Маленькая, с тонким хвостом. Я засмеялась и сразу начала плакать. Илья притянул меня к себе. — Всё. Всё, Лер. От него пахло сырой одеждой и рекой. Я прижалась лицом к его шее. Именно туда я уткнулась после нашего первого поцелуя. Он поцеловал меня у подъезда. Мы уже попрощались, потом ещё немного постояли, потом снова попрощались. Шёл снег. Илья всё время стряхивал его с моего капюшона, хотя снег немедленно ложился обратно. Я думала: ну когда же. Он думал, наверное, что я хочу домой. — Ладно, — сказала я. — Я пойду. — Подожди. Он взял меня за рукав. Не за руку — за рукав. Первый поцелуй получился неловким. Мы столкнулись носами, я засмеялась, он тоже. Потом он уже держал меня за лицо, и мне стало удивительно тихо. Машины ехали за спиной, хлопнула подъездная дверь, кто-то прошёл мимо, а я слышала только, как он дышит. В бункере я искала этот звук. Даже когда он шёл за мной в темноте, я прислушивалась к каждому его вдоху. Первый выход уходил под воду. Второй был заварен. Возле второго Илья долго стоял неподвижно. Потом ударил по металлу ладонью. Я вздрогнула. Он ударил ещё раз, сильнее. — Хватит. Он не слышал. Я обняла его сзади, прижала руки к его груди. Он дёрнулся, словно хотел вырваться, потом обмяк. Под ладонями колотилось сердце. Я вдруг поняла, что он боится не меньше меня. Мне всегда казалось, что он знает, куда идти. В городе он выбирал дорогу, в походе разводил огонь, на реке говорил, с какой стороны обходить камни. Я привыкла смотреть на него прежде, чем решать. Теперь он повернулся ко мне. Ждал. Я проглотила слюну. — Пойдём обратно. Там был нижний переход. Я не знала, ведёт ли он куда-нибудь. Но Илья кивнул. Мы делили еду и врали друг другу. Он говорил, что не голоден. Я — что уже поела, пока он спал. Последний кусок батончика я нашла у себя в кармане. Достала, посмотрела на него, потом на Илью. — Половину, — сказала я. Он покачал головой. Я разломила кусок и вложила ему в руку. — Я не проглочу, пока ты не съешь. Он съел. Мне хотелось сохранить его таким: сидящим у стены, сердитым, живым. Я смотрела, как движется кадык, когда он глотает, и ненавидела себя за то, что замечаю это. Значит, я уже представляла, как он перестанет глотать. На третьи или четвёртые сутки — я потеряла счёт — Илья начал говорить странные вещи. Спрашивал, заперли ли мы машину. Потом попросил убавить отопление. Я приложила ладонь к его лбу. Он был горячий, сухой. — Мы сейчас дойдём, — сказала я. — Куда? Я не ответила. Фонарь почти угас. Мы двигались вдоль стены. Его рука лежала у меня на плече и становилась всё тяжелее. Когда он сел на пол, я сначала разозлилась. — Вставай. — Сейчас. — Не сейчас. Вставай. Он смотрел мимо меня. Я присела, взяла его за подбородок и повернула к себе. — Илья. Он моргнул. — Ты иди, — сказал он. — Я догоню. Всё внутри меня оборвалось. Я видела людей, которые произносят такие слова в кино. Они всегда знают больше того, кто остаётся рядом. Я не хотела, чтобы он сейчас знал что-нибудь больше меня. — Мы вместе пойдём. — Я не могу. Я ударила его по щеке. Несильно. Но звук в пустом коридоре получился громким. Мы оба замерли. — Прости, — сказала я. Потом ещё раз: — Прости. Я гладила то место, куда ударила. Слёзы падали ему на куртку. — Только не прощайся со мной. Пожалуйста. Он поднял руку и коснулся моего запястья. Этого хватило, чтобы я встала. Я нашла одеяло и панель от кровати. Привязала ремни, уложила его. Узлы выходили плохие. Пальцы распухли, кожа на ладонях лопнула. Илья поправил один узел. Я похвалила его, как ребёнка, и отвернулась, чтобы он не увидел моего лица. Потом потянула. По линолеуму панель скользила. На голом бетоне застревала. Я возвращалась, поднимала край, снова впрягалась. Очень скоро плечи заболели так, что захотелось избавиться от них. Я не могла найти положения, в котором ремень не резал бы кожу. Тогда начала считать. Десять шагов. Остановиться. Ещё десять. Я разрешала себе думать только о ближайшей трещине на полу. Дотянуть до неё. Потом выбрать следующую. Иногда мне мерещился свет. Я ускорялась, сердце начинало биться сильнее — и оказывалось, что это светлая краска на стене. После второй такой ошибки я перестала поднимать голову. — Говори со мной, — попросила я. Илья долго молчал. Потом сказал: — У тебя ботинки… дурацкие. Я посмотрела вниз. Один шнурок волочился по полу. — Ты мне их выбирал. — Поэтому. Я засмеялась. Смех причинил боль в груди, но после него удалось пройти ещё немного. Потом была лестница. Восемь ступеней. Его затылок у моего плеча. Грязь на щеке. Слабое тепло у губ. Я сидела и понимала, что усталость умеет уговаривать. Она обещала всего минуту отдыха. Просила отпустить его, устроиться удобнее, закрыть глаза. Я уже почти верила, что после этого смогу встать. Передо мной возникла наша кухня. Илья стоит у плиты босиком. Я сижу на подоконнике. За окном лето, и мне никуда не надо идти. Я даже почувствовала запах кофе. Тогда я укусила себя за губу. Боль вернула лестницу. Я подняла голову и увидела зелёную точку под дверью. Не стала верить ей сразу. Посмотрела на ступень. Потом снова наверх. Точка оставалась. Я осторожно опустила Илью и поползла к ней. Телефон висел над пустым столом. Под ним было написано: «Прямая линия. Штаб. Командующий». Я сняла трубку. Тишина. Пальцы скользили по пластику. Я нажимала рычаг, отпускала, снова нажимала. — Ну пожалуйста, — сказала я. В трубке щёлкнуло. Раздался звонок. У меня свело живот. Я согнулась, прижала трубку обеими руками к уху. — Дежурный. Я не смогла произнести ни слова. — Кто на линии? Я открывала рот и только дышала. Теперь, когда кто-то наконец мог услышать меня, голос исчез. — Вы меня слышите? Постучите по трубке. Я постучала. — Хорошо. Не торопитесь. От этих двух слов я заплакала. Всё время я торопилась: поднять, донести, найти, успеть до того, как он перестанет дышать. — Нас двое, — выговорила я. — Он на лестнице. Он живой. Пожалуйста, он ещё живой. Меня спрашивали, где мы вошли, что написано на двери, сколько времени прошло. Я путалась. Отвечала и снова возвращалась к одному: — Только быстрее. Потом другой голос назвал себя командующим. — Лера, вашу линию определили. Люди уже направлены к объекту. Оставайтесь рядом с Ильёй. — Здесь всё закрыто. — Мы откроем. — Вы точно откроете? — Да. Я слушала его дыхание в трубке. Человек сидел где-то наверху, под небом. У него была вода, свет, люди рядом. И теперь он знал о нас. Я положила трубку на край стола и вернулась на лестницу. Илья открыл глаза, когда я подняла его голову к себе на колени. — Нас нашли, — сказала я. Он смотрел на меня, но я не понимала, слышит ли он. — Помнишь мандарины? Его губы чуть шевельнулись. Я наклонилась ближе. — Ты один украл. Я видела. Он попытался улыбнуться. Я стала рассказывать ему всё подряд. Про автобус. Про снег у подъезда. Про то, как он впервые остался у меня ночевать и утром спросил, где сахар, хотя стоял прямо перед сахарницей. Я возвращала его туда, где мы были счастливы. Просила вспомнить запахи, голоса, мои нелепые тапочки. Мне казалось, если он вспомнит достаточно ясно, то захочет туда вернуться. Он закрывал глаза, и я звала его. — Ещё чуть-чуть. Останься со мной ещё чуть-чуть. Когда наверху ударили по металлу, я вздрогнула всем телом. Удар повторился. Потом кто-то крикнул. Я прижала Ильину голову к груди. — Слышишь? И впервые за много часов позволила себе поверить. В больнице я просыпалась от тишины. Мне казалось, что перестала слышать его дыхание. Я садилась, хваталась за край кровати. Потом видела белую стену, окно, стакан воды. Вспоминала, где нахожусь. Илья лежал в другом отделении. На третий день меня отвезли к нему. Он посмотрел на мои забинтованные руки и заплакал. Без звука. Слёзы просто потекли к вискам. Я села рядом. — Не надо. Он качнул головой. — Я там… оставил бы тебя. — Не оставил. — Я просил. Я взяла его руку. — Но я же не послушалась. Он долго смотрел на меня. Потом я сказала: — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Я знала это ещё до похода. Утром стояла в ванной, босая на холодном кафеле, и смотрела на две полоски. За дверью Илья гремел чашками и спрашивал, куда я убрала кофе. Я хотела открыть дверь и сказать сразу. Вместо этого завернула тест в бумагу и спрятала. Решила, что скажу вечером у костра. Даже представляла, как он сначала не поймёт, переспросит, потом улыбнётся. Я хорошо себя чувствовала и поехала. Теперь я сидела возле его больничной кровати и никак не могла подобрать начало. — Я беременна. Он не двинулся. — Врач здесь подтвердил. Пока всё хорошо. Будут наблюдать. Илья посмотрел на наши руки. — Ты знала… там? Я кивнула. — Всё время? — Да. Он закрыл глаза. Я боялась, что он рассердится. Что спросит, зачем я пошла, почему молчала, как могла тянуть его по коридорам. Но он только поднёс мою ладонь к губам. Поцеловал бинт, потом пальцы. — Лера… Я придвинулась ближе. Наконец он положил руку мне на живот. Очень осторожно, словно прикосновение могло причинить боль. Я накрыла её своей. За окном стояло дерево. Листья двигались от ветра, ловили солнце. Я смотрела на них и впервые с той ночи не ждала, что свет погаснет. Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым