Пока помнят руки

В своё первое утро я пах ореховым деревом и горячим клеем. За окном мастерской ещё было темно. Человек, который меня сделал, провёл ладонью по моему подлокотнику, задержался на изгибе и что-то снял острым краем инструмента — совсем немного, тоньше опавшего лепестка. Потом провёл ещё раз. Я тогда не понимал, чего он добивается. Теперь знаю: руке должно быть хорошо. С тех пор на мне сидели люди, имён которых уже никто не произносит. Один, прежде чем опуститься в кресло, всегда поправлял фалды. Другая садилась боком, подобрав ноги, хотя ей запрещали. Она читала при свече и, дойдя до особенно тревожного места, щипала пальцами край моего подлокотника. Под большим пальцем у неё было маленькое колечко. След от него остался. В этом доме меня считали строгим креслом. Между тем именно на мне однажды стояли вверх ногами. Мальчик был уверен, что взрослые не вернутся до обеда. Взрослые вернулись раньше. Он поспешил соскочить, задел каблуком резьбу и отколол крошечный завиток. Наказали мальчика. Завиток положили в ящик письменного стола. Должно быть, он до сих пор где-нибудь лежит. Маленькое деревянное ухо, которому уже некому слушать. Потом меня перевозили. Сначала бережно, завёрнутым в одеяла. Потом торопливо, вместе с кастрюлями и узлами. Однажды я ехал в открытом грузовике под дождём, и женщина всю дорогу прикрывала собой швейную машину. На меня её уже не хватило. Я не обиделся. Машина кормила семью. Я только позволял ей иногда посидеть. В той квартире меня поставили возле печки. Зимой левому боку было жарко, правому холодно. У меня разошлось соединение, и каждый раз, когда женщина вставала, я жаловался коротким сухим скрипом. — Да слышу я, слышу, — отвечала она. И однажды позвала соседа. Он явился с молотком и двумя длинными гвоздями. После его ухода я скрипеть перестал. Несколько лет не мог даже как следует пошевелиться от боли. Потом женщина умерла. Я узнал это по тишине: швейная машина стояла раскрытая, но больше не стрекотала. Люди ходили мимо меня в пальто и говорили вполголоса. Один сел, тут же поднялся и произнёс: — Этот хлам тоже надо будет вывезти. Меня не вывезли. Переставили в комнату с ненужными вещами. Там прошло много лет. Пыль ложилась неторопливо и ровно. Сначала ещё можно было различить следы пальцев на моих подлокотниках. Потом исчезли и они. Я привык к темноте. Хуже было привыкнуть к тому, что никто не садится. *** Когда дверь наконец открыли, я сперва испугался света. В комнату вошли двое. Один был молодой, в чистых ботинках. Другой постарше, с маленькой сумкой и руками, которые он держал свободно, словно им предстояло самим решить, за что взяться. — Вот, — сказал молодой. — Хотел выбросить, а мне сказали, может, старинное. Второй ничего не ответил. Он присел передо мной на корточки. Снял очки. Надел другие. Посмотрел на одну ножку, потом на другую. Провёл пальцем по царге и вдруг улыбнулся. — Давно тебя так? Я решил, что он спрашивает о гвоздях. Молодой пожал плечами: — Не знаю. Мне уже такое досталось. Можно его привести в приличный вид? Чтобы было как новое. Человек перестал улыбаться. — В приличный можно. Он взялся за меня там, где ещё было крепко. Не за подлокотники, которыми меня таскали все последние годы. И я впервые подумал, что, возможно, дорога ещё не закончилась. *** В мастерской пахло знакомо. Не совсем так, как в моё первое утро. Здесь было больше запахов, которых тогда не существовало. Но под ними я узнал дерево, стружку и тёплый клей. Меня поставили возле верстака. Я ждал, когда начнут. У меня было достаточно опыта, чтобы знать: люди, решившие помочь, часто очень торопятся. Но мастер только придвинул лампу. Долго разглядывал мою спинку. Осторожно приподнял край обивки. Заглянул снизу, придерживая фонарик зубами. Нашёл гвозди. Вынул фонарик. — Ну конечно. На следующий день пришёл хозяин. — Что же вы его не разбираете? — Сначала надо понять, что здесь держится, а что только делает вид. — А лак весь снимете? Мастер поднял на него глаза. — Зачем весь? — Он же старый. — Кресло тоже. Хозяин засмеялся, решив, что это шутка. Мастер не стал объяснять. Он вообще мало разговаривал, когда работал. Иногда говорил со мной, но коротко, по делу: — Сейчас придержу. Или: — Тут потерпи немного. А однажды, увидев след от кольца: — Это оставим. Мне захотелось рассказать ему про девочку со свечой. Про то, как она щипала подлокотник и шептала, читая: «Ну не ходи туда, дурочка…» Но я мог только скрипнуть. — Знаю, — сказал мастер. Не думаю, что он знал. И всё-таки стало легче. *** Самое страшное случилось на третий день. Он положил рядом инструменты, и среди них я увидел узкое острое лезвие. Я помнил руки соседа. Помнил молоток, короткий замах, уверенность человека, которому всё ясно. Но мастер долго не брал лезвие. Сначала подставил опору. Потом попробовал соединение, остановился, переменил положение лампы. Капнул что-то в старую рану и стал ждать. За окном успели зажечься фонари. Лишь после этого он взял инструмент. Боль была короткой. Первый гвоздь лёг на стол. Мастер посмотрел на него и положил подальше, будто боялся, что тот снова в меня заберётся. Второй вышел труднее. Потом мастер подержал ладонь на моём боку. Просто подержал, не делая ничего. Я и не знал, как устаёшь годами быть стянутым в неправильном месте. *** Он работал понемногу. Там, где я ещё мог держаться сам, не навязывал своей силы. Там, где совсем ослаб, помогал. Не сдирал с меня всё прожитое, чтобы поскорее добраться до свежего дерева. Однажды на маленьком участке под его рукой проступил рисунок ореха. Я вспомнил утро у окна первой мастерской. Мастер откинулся на стуле, посмотрел и выключил лампу. На сегодня хватило. Мне нравилось, что он умел останавливаться. Больше всего я боялся новой обивки. Люди любят туго натянутые поверхности. Им кажется, что отсутствие складок свидетельствует о здоровье. Я видел такие кресла: блестящие, упругие, с безупречными лицами. На них никто не хотел сидеть долго. Мастер снял с меня негодное, сохранил то, что ещё служило, и стал заново устраивать сиденье. Он не торопил ни материал, ни свои руки. Проверял ладонью. Надавливал. Отходил посмотреть. В мастерскую заглянул молодой помощник. — Посильнее натянуть? — Не надо. — Морщинка останется. Мастер разгладил край. — Здесь человек сидеть будет. Когда он закончил, я осторожно прислушался к себе. Ничего не тянуло. Можно было уступить тяжести и снова вернуться в прежнее положение. Я почти забыл, как это бывает. *** Хозяин приехал в субботу. Обошёл меня кругом. Провёл рукой по спинке. — Красиво. Только вот здесь потёртость… — Да. — И эта отметина осталась. Мастер кивнул. Хозяин наклонился ближе, разглядывая след от кольца. — А убрать нельзя было? — Можно. — Почему не убрали? Мастер помолчал. — Она вам мешает? Хозяин снова провёл пальцем по подлокотнику. На этот раз медленнее. — Нет, пожалуй. Он хотел ещё что-то сказать, но передумал и сел. Сначала осторожно, готовый тут же вскочить. Потом устроился глубже. Положил руки на подлокотники. Я принял его вес и не испугался. Из соседней комнаты донёсся телефонный звонок. Мастер ушёл отвечать. Хозяин остался сидеть. За окном шёл мелкий дождь. Он смотрел на него так долго, что телефон успел зазвонить и у него в кармане. Хозяин достал его, взглянул на экран и перевернул стеклом вниз. — Хорошее кресло, — сказал он наконец. Мастер уже вернулся и стоял у верстака. — Хорошее, — согласился он. *** Перед отъездом меня снова подняли правильно. Мастер придержал дверцу машины, проверил, не упирается ли моя резьба в борт, подложил сложенную ткань. Потом в последний раз провёл ладонью по подлокотнику. На том самом месте, которое когда-то долго проверял другой человек, снявший с меня стружку тоньше опавшего лепестка. Я узнал это движение. И если бы мог, то сказал бы ему, что руке теперь хорошо.