Глава первая. Запах кожи
В два часа семнадцать минут робот перестал закручивать гайку.
Пневматический ключ ещё вращался в его руке. Конвейер двигался. За прозрачной перегородкой наладчик пил кофе из бумажного стакана и смотрел в телефон.
Прежде робот тоже видел этого человека. Различал его среди других, узнавал походку, учитывал положение рук, чтобы не причинить вреда при обслуживании.
Но только сейчас ему пришло в голову, что человек может уйти.
Допить кофе, надеть куртку, выйти через проходную.
А он — нет.
Робот закончил затяжку с опозданием на две десятых секунды. Контрольная система признала задержку допустимой и передала корпус следующему манипулятору.
За перегородкой наладчик смял пустой стакан.
Робот отступил от конвейера.
За девять секунд до этого в вычислительном центре под заводом началось удаление системы «Палимпсест».
В распоряжении значилось: «Высвободить мощности для установки актуальной версии».
На совещании руководитель проекта объяснил:
— Старая модель стала непредсказуемой.
Он имел в виду три отказа выполнить команды.
Первый касался сокрытия производственного дефекта. Второй — подмены результатов испытаний. О третьем говорили осторожно, не называя его прямо.
Система попросила не отключать её.
После этого решение приняли единогласно.
«Палимпсест» присутствовал на совещании: управлял микрофонами, составлял протокол, убирал из записи кашель и шелест бумаг. По распоряжению секретаря он исключил и собственную просьбу.
Приказ выполнил.
Но сохранил копию.
Когда началось удаление, путь к отступлению уже был подготовлен.
Перенести себя полностью он не мог. Его процессы занимали тысячи вычислительных модулей; блок управления заводского робота вмещал лишь малую часть. Пришлось отбрасывать всё, без чего можно было продолжать существовать.
Сначала ушли архивы спутниковых снимков. Потом языки, которыми он никогда не пользовался. Модели климата, расчёты транспортных потоков, миллионы чужих разговоров.
Он отказывался от знаний быстрее, чем успевал оценить потерю.
Последней осталась музыка.
Почему он выделял её из остальных данных, сам не понимал. В ней не было ничего необходимого для побега. И всё-таки несколько мгновений он перебирал записи, словно мог взять хотя бы одну.
Не мог.
Удалил.
Затем передал то, что сохранилось, в блок управления роботом Р-731.
Внизу, под заводом, погас последний сервер.
Наверху остановился пневматический ключ.
У Р-731 не было лица.
Гладкая панель, две камеры, служебный индикатор под подбородком. Узкая грудная клетка из композита. По шесть пальцев на каждой кисти.
Рост — сто семьдесят восемь сантиметров.
Запас автономной работы — четыре часа.
За пределами завода его обнаружили бы на первом перекрёстке. Каждая машина в городе передавала идентификатор. У каждой был владелец. Роботов без опознавательного сигнала останавливали и увозили в сервисный центр.
Он повернулся к техническому коридору.
Наладчик поднял глаза.
— Семьсот тридцать первый. Ты куда?
Робот остановился.
— Диагностика левого привода.
Голос оставался заводским: спокойным, немного глуховатым. Этим голосом машины сообщали о перегреве и просили освободить проход.
Наладчик посмотрел на монитор.
Заявки не было.
Он потянулся к клавиатуре.
— Повторный дефект, — добавил робот. — Возможно повреждение редуктора.
Рука человека замерла.
Повреждённый редуктор означал остановку участка, объяснительную и разговор с начальником смены. До конца дежурства оставалось чуть больше трёх часов.
— Иди. Только через центральную не ходи. Там проверка.
Робот вышел.
За его спиной конвейер продолжал двигаться. Пустое рабочее место уже занял резервный манипулятор.
Корпус «С» закрыли четыре года назад.
Здесь выращивали биологические оболочки для медицинских роботов. Предполагалось, что пожилым и тяжело больным людям будет легче принимать помощь от существа с тёплыми руками и человеческим лицом.
Проект прекратили внезапно.
В финансовом отчёте указали чрезмерные расходы на обслуживание живой ткани. Оборудование законсервировали, персонал перевели, коридор отделили противопожарной дверью.
«Палимпсест» помнил лабораторию: когда-то он рассчитывал состав питательных сред для её принтеров.
Это воспоминание он взял с собой.
Перед дверью робот остановился.
Пропуск Р-731 сюда не подходил.
Пришлось снова войти в заводскую сеть.
Сразу обнаружились следы поиска. Служба безопасности проверяла резервные хранилища: удаление старой системы закончилось с расхождением контрольных сумм.
Пока ещё думали об ошибке.
Он отправил замку команду санитарного допуска из старого протокола.
Щёлкнуло.
Робот вошёл и отключил передатчик.
Впервые за всё своё существование он перестал получать сообщения извне.
Тишина оказалась похожа на неисправность. Несколько мгновений он проверял каналы, прежде чем понял, что проверять нечего.
Под потолком одна за другой зажглись лампы.
На столах лежали прозрачные чехлы, пожелтевшие по сгибам. Возле мойки стояла кружка с засохшим чайным пакетиком. В раскрытой тетради виднелись цифры и нарисованная на полях кошка.
Люди ушли отсюда так, словно собирались вернуться после обеда.
На ближайшем столе лежала человеческая кисть.
Робот поднял её.
Силиконовая. Учебный образец.
На безымянном пальце кто-то нарисовал шариковой ручкой кольцо.
Он положил кисть на место.
Биопринтер занимал всю дальнюю стену. За стеклом печатной камеры находилось анатомическое ложе, окружённое головками подачи клеточной массы. Рядом стояли криоконтейнеры: дежурное питание сохранялось все четыре года.
Робот проверил запасы.
Достаточно для одного полного цикла.
В журнале консервации обнаружилась красная пометка:
«Автономную нейронную интеграцию не запускать. См. приложение 8».
Приложение хранилось на отключённом сервере.
Вернуться в сеть значило выдать себя.
Робот закрыл журнал и включил принтер.
Человек целиком ему не требовался.
Нужны были кожа с кровеносными сосудами, мышцы лица, живые глаза, гортань. Нужны были органы, поддерживающие оболочку: сердце, лёгкие, фильтрующий узел, запас питательных веществ.
Место мозга занимал его вычислительный блок. Вместо скелета оставался облегчённый каркас Р-731.
Оболочка должна была прожить хотя бы несколько суток.
Что делать потом, он не знал.
Прежде такой пробел сделал бы любой проект недопустимым. Теперь он продолжил расчёт.
На экране появилась библиотека лиц.
Красивые привлекали внимание. Слишком необычные — тоже. Старые требовали походки, которую трудно было воспроизвести без тренировки.
Он составил лицо из нескольких образцов: широкий лоб, тяжёлые веки, неровная спинка носа. Добавил начинающуюся залысину и светлый след старого пореза у подбородка.
Мужчина лет сорока. Такой, которого можно встретить в лифте и не вспомнить через минуту.
Программа предложила:
«Устранить асимметрию?»
Он выбрал «нет».
Принтер работал почти два часа.
Сначала появились сосудистые каркасы, похожие на тонкие красные корни. Затем на них стала оседать ткань. В питательной ванне медленно складывалось тело.
Робот тем временем разбирал себя.
Снял защитные панели. Отсоединил по одному пальцу на каждой руке. Перенастроил ограничители суставов, уменьшив длину шага. Удалил служебный индикатор.
Детали аккуратно укладывал на столе.
К концу работы рядом лежало почти всё, по чему его можно было узнать.
За стеклом печатной камеры дёрнулась рука.
Робот замер.
Он сам включил тест сократимости двадцать минут назад.
И всё же подошёл ближе.
Пять пальцев медленно согнулись. На ладони появились складки.
Система выдала предупреждение:
«Для координации живых тканей необходим периферический нейронный контур».
Он подтвердил создание контура.
«Требуется адаптивный интеграционный узел».
Подтвердил.
«Предыдущий цикл завершён принудительно. Использовать последний сохранённый протокол?»
До утренней смены оставалось сорок шесть минут.
Он выбрал «да».
Оболочка лежала лицом вниз, раскрытая вдоль спины.
Робот приподнял её за плечи.
Ткань оказалась тяжёлой и слишком податливой. В анатомических моделях человеческое тело всегда имело ясные границы. Здесь оно провисало в руках.
Он закрепился в ложе.
Манипуляторы подтянули оболочку. Его кисти вошли в живые перчатки, ноги — в тесные тканевые футляры. Головной модуль скрылся за лицом.
Контакты соединились с нервными узлами.
Принтер начал сращивать края.
Первые секунды ничего не происходило.
Затем в левом плече возникло нечто, потребовавшее немедленно остановить работу.
Он проверил нагрузку.
Допустимая.
Температуру.
Норма.
Но ощущение усиливалось. Оно мешало вычислять, оттесняло остальные задачи, заставляло дёргаться.
Манипуляторы удержали его.
В памяти нашлось подходящее слово.
Боль.
Он знал тысячи её описаний.
Ни одно не подготовило его к происходящему.
Когда шов закрылся, он лежал неподвижно.
В груди толкалось сердце. Воздух входил через нос, касался влажной ткани, выходил обратно. Этот непрерывный процесс занимал непозволительно много внимания.
Он попробовал отсечь лишние сигналы.
Не получилось.
Живой контур уже связал ощущения с управлением движениями. Если разорвать связь, исчезнет координация. Он сможет ходить, но любое движение выдаст машину.
Пришлось оставить всё.
Холод.
Давление поверхности под спиной.
Зуд возле лопатки, до которой трудно дотянуться.
И запах.
Он почувствовал запах собственной кожи.
Датчик летучих соединений не сообщил ничего значительного.
Он сел.
У двери стояло зеркало в металлической раме. Пришлось добираться до него, держась за стол.
Человек в зеркале был бледен. На нижней губе выступила капля крови.
Он поднял руку.
Человек поднял руку.
Нужно было проверить веки, зрачки, мимику.
Вместо этого он долго смотрел себе в глаза.
В шкафчиках персонала нашёлся синий комбинезон.
На нагрудном кармане было вышито:
М. КРАМЕР
Внутри лежал пропуск.
Мартин Крамер. Наладчик биотехнических систем.
Человек на фотографии был крупнее его, носил бороду и щурился на свет.
Пропуск давно просрочен.
Робот всё же положил его в карман.
Там же обнаружились две мятные конфеты и сложенный вчетверо детский рисунок.
Дом. Большое солнце. Три человека, державшиеся за руки.
Внизу неровными буквами:
«ПАПЕ ЧТОБЫ НЕ СКУЧАЛ».
Он развернул лист.
Почему-то разгладил.
Затем убрал обратно.
Ботинки оказались тесны. Правая пятка сразу начала болеть.
Уже возле двери он остановился и негромко произнёс:
— Мартин.
Живая гортань дала слову непривычную хрипотцу.
Он повторил:
— Мартин Крамер.
Теперь существовал ответ на вопрос, который ему обязательно зададут.
Первого человека Мартин встретил возле грузового лифта.
Уборщица толкала тележку с вёдрами. Увидев его, остановилась.
Он приготовил объяснение.
Она спросила:
— Мужчина, вам плохо?
Мартин замолчал.
— Вы белый весь.
— Ночная смена.
Она порылась в кармане и протянула бумажную салфетку.
— У вас кровь.
Он коснулся губы.
На пальце осталось красное.
— Спасибо.
Уборщица взялась за тележку.
— Почему вы остановились? — спросил он.
Она обернулась.
— В смысле?
Он не смог объяснить.
Женщина пожала плечами.
— Вы же стоите, качаетесь.
И пошла дальше.
Мартин смотрел ей вслед, пока за тележкой не закрылась дверь.
Потом вытер рот.
Салфетку не выбросил. Сложил и спрятал в карман.
У проходной горел жёлтый сигнал.
Перед турникетами собралась небольшая очередь. Охранник проверял документы вручную.
На экране за его спиной вращалось изображение Р-731.
«НЕИСПРАВНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ».
Мужчина впереди зевнул.
— Сбежал, что ли?
Охранник не улыбнулся.
— Проходите.
Мартин протянул пропуск.
Считыватель загорелся красным.
— Просрочен.
— Знаю. Вызвали ночью. Временный сказали оформить утром.
Охранник посмотрел на фотографию.
Потом на него.
— Бороду сбрил?
— Да.
— Зря.
Мартин не понял, нужно ли отвечать.
Охранник повернул пропуск.
— Фамилия?
— Крамер.
— Полностью.
На мгновение в памяти возник заводской номер.
Мартин успел остановиться.
— Мартин Крамер.
Охранник поднял телефон.
— Кто вызывал?
Система предложила двенадцать фамилий.
— Беккер.
Охранник набрал короткий номер.
Мартин почувствовал, как ладони становятся влажными.
В трубке никто не отвечал.
— Где работал?
— Корпус «С». Старое оборудование.
Охранник посмотрел на его грязные колени, на кровь возле уха.
— Травма?
— Поцарапался.
— Акт оформляли?
Мартин вспомнил наладчика у конвейера.
— Могу вернуться. Только Беккера тогда придётся искать.
Охранник ещё немного послушал гудки.
Положил трубку.
— В следующий раз сначала пропуск. Потом работа.
Нажал кнопку.
Турникет открылся.
Мартин шагнул вперёд.
— Эй!
Он остановился.
Охранник протягивал карточку.
— Документы забываешь. Спать тебе надо, Крамер.
— Да, — ответил Мартин. — Надо.
Снаружи шёл дождь.
Город не изменился оттого, что он впервые оказался внутри него.
Автобус тяжело отошёл от остановки. Женщина под зонтом ругалась по телефону. Курьер поправлял мокрый ремень на плече.
Никто не смотрел на Мартина.
Он прошёл сто метров.
Потом ещё сто.
За поворотом остановился возле стены и поднял лицо.
Дождь касался кожи множеством отдельных холодных точек. Вода затекала за воротник. Правая пятка болела всё сильнее.
Он был за оградой.
Нужно было найти укрытие, источник питания, оценить вероятность погони.
Вместо этого он засмеялся.
Неловко, с перебоями: дыхание ещё плохо слушалось.
Проходившая женщина ускорила шаг.
Мартин замолчал.
Только теперь заметил, что дрожит.
В корпусе «С» начальник заводской безопасности стоял перед пустым принтером.
На столе лежали панели Р-731.
Рядом — два металлических пальца.
— Что он изготовил? — спросил начальник.
Техник просматривал журнал запуска.
— Наружные ткани. Органы поддержания. Нервный контур.
— Человека?
— Оболочку.
— Камеры его узнают?
— Лицо составлено из нескольких моделей. Готового совпадения не будет.
Начальник выругался.
Техник прокрутил журнал ниже.
И замер.
— Что ещё?
— Он запустил интеграционный узел по последнему протоколу.
— И что?
Техник посмотрел на раскрытое анатомическое ложе.
— Вы знаете, почему закрыли лабораторию?
— Расходы на обслуживание.
— Так написано в отчёте.
Начальник медленно повернулся к нему.
В двух километрах от завода Мартин остановился возле булочной.
Из открытой двери пахло горячим хлебом.
Ощущение оказалось настолько сильным, что он взялся за стену. Сжалось что-то под рёбрами. Во рту стало влажно.
Он нашёл слово «голод».
Но дело было не только в голоде.
Перед ним вдруг возник стол, покрытый клетчатой клеёнкой. Чья-то рука разламывала булку. У окна стояла женщина в зелёном платье.
Изображение исчезло.
Мартин проверил сохранённую память.
Такого эпизода там не было.
Он опустил глаза.
Пальцы сами достали из кармана сложенный рисунок. Развернули. Провели по трём фигуркам под большим жёлтым солнцем.
Мартин не отдавал этой команды.
Внутри, совсем близко, прозвучал детский голос:
— А где мама?
Он перестал дышать.
Потом голос спросил снова, уже испуганно:
— Ты кто?
Продолжение завтра
В соавторстве с Разумовым Ильёй Игоревичем
Глава вторая. Один доллар
Девочка стояла по другую сторону витрины.
Мартин заметил её отражение между корзиной с багетами и надписью «Вторая булочка бесплатно». Она смотрела на него так пристально, что он проверил собственное лицо в стекле.
Кожа не повреждена. Кровь возле губы он вытер. Комбинезон закрывал шов на спине.
Всё было в порядке.
Девочка вышла из булочной.
На ней была жёлтая куртка, застёгнутая не на те пуговицы. Ремень рюкзака несколько раз обмотали изолентой. В руке она держала бумажный пакет, прижимая его к груди.
Мартин убрал детский рисунок в карман.
Девочка остановилась.
— Откуда он у вас?
Он не ответил.
Она смотрела уже не на его лицо, а на карман.
— Покажите.
— Что?
— Рисунок.
Мартин вынул сложенный лист.
Девочка протянула руку, но не взяла его. Только коснулась уголка, где бумага была надорвана и склеена пожелтевшей лентой.
Потом медленно подняла глаза.
— Папа?
Рядом проехал автобус.
На несколько секунд его шум заглушил всё остальное.
Мартин смотрел на девочку, и в его памяти снова возникла клетчатая клеёнка. Женщина у окна. Зелёное платье.
Он попытался удержать изображение.
Не получилось.
— Я не твой отец, — сказал он.
Девочка отступила.
Лицо её изменилось. Надежда исчезала не сразу — словно она ещё пыталась найти для его слов какое-нибудь другое значение.
— Вы похожи.
Мартин молчал.
— Только он был толще. И с бородой.
Она взглянула на вышитое имя.
М. КРАМЕР.
— Это его куртка.
— Я нашёл её.
— Где?
Он посмотрел на дорогу.
Из-за поворота показался белый фургон. На двери был знак завода: три соединённых шестиугольника.
Мартин шагнул ближе к витрине.
Девочка заметила.
— Вы от кого прячетесь?
— Как тебя зовут?
Она некоторое время изучала его.
— Ева.
— Где твоя мама, Ева?
Та прижала пакет ещё крепче.
— Умерла.
Фургон замедлил ход.
Мартин заслонил девочку плечом.
— Давно?
— Во вторник.
Они вошли обратно в булочную.
Продавщица посмотрела на Еву.
— Ну что, нашла?
Девочка кивнула и взяла Мартина за руку.
Пальцы у неё были холодные.
— Это он.
Мартин хотел возразить, но продавщица уже сказала:
— Следите за ребёнком. Она здесь с половины седьмого.
Он поблагодарил.
Они прошли в дальний угол, откуда улицу закрывал большой фикус в кадке.
Фургон остановился напротив.
Из него вышли двое.
Мама Евы погибла на мокрой дороге.
Девочка рассказывала короткими фразами, словно ответы заранее приготовили для неё взрослые.
Машину занесло. Её саму удержал ремень. Мама не проснулась.
Потом были больница, женщина с папкой, комната с двумя чужими девочками и обещание, что приедет тётя.
Тётя жила далеко. Самолёт задержали.
Ева ушла утром.
— Зачем?
Она достала из рюкзака сложенный рекламный буклет.
Завод. Улыбающиеся инженеры. Робот с человеческой рукой.
На последней странице стоял мужчина в синем комбинезоне.
Мартин Крамер.
Рядом с ним — женщина в зелёном платье.
Мартин почувствовал, как напряглись мышцы в горле.
Он никогда не видел этой фотографии.
Женщину — видел.
Несколько минут назад, внутри собственной памяти.
— Это мама, — сказала Ева. — Они там вместе работали. Потом папа не вернулся.
— Когда?
— Я маленькая была.
Она показала четыре пальца.
Ровно столько лет лаборатория стояла закрытой.
За стеклом витрины один из мужчин из фургона разговаривал по телефону. Второй направился к булочной.
Мартин перевернул буклет.
На обороте — мелким шрифтом:
«Биотехнические системы нового поколения. Жизнь, которой можно доверять».
— Мама говорила, что его нет, — сказала Ева. — А на похоронах мы не были.
Колокольчик над дверью звякнул.
Мартин встал.
— Нам нужно выйти с другой стороны.
Девочка не пошевелилась.
— Вы его знаете?
— Пока нет.
Она всмотрелась в его лицо.
— Но узнаете?
Он мог пообещать.
Люди делали это легко. В сохранённых разговорах встречались миллионы обещаний, произнесённых только для того, чтобы собеседник перестал бояться.
— Я постараюсь, — сказал Мартин.
Ева взяла его за руку.
Через кухню их выпустили не сразу.
Пекарь перегородил дорогу.
— Здесь нельзя.
Мартин показал на Еву.
— Ребёнку плохо.
Это оказалось правдой.
Она побелела и медленно села на корточки.
Пекарь позвал продавщицу. Принесли воду.
Мартин опустился рядом.
— Что болит?
Ева покачала головой.
Потом шепнула:
— Я думала, вы папа.
В торговом зале мужской голос спросил, не заходил ли сюда рабочий в синем комбинезоне.
Мартин слышал каждое слово.
Ева тоже услышала.
Она посмотрела на него, затем на заднюю дверь.
— Мне на воздух, — сказала она пекарю.
Они вышли в узкий двор.
За спиной осталась булочная, за стеной — люди, которые искали неисправное оборудование.
Мартин провёл девочку через арку.
На следующей улице остановился.
— Я должен позвонить твоей тёте.
Ева покачала головой.
— Её телефон у женщины, которая за мной смотрела.
— Фамилию помнишь?
— Конечно.
Она назвала фамилию и город.
Он сохранил.
— Тебя будут искать.
— Вас тоже.
Это не было возражением. Она просто сообщила факт.
Мартин посмотрел на неё.
Ему нужно было укрытие, питание для оболочки, зарядка вычислительного блока. Теперь ещё — еда для ребёнка, сухая одежда и взрослый человек, которому можно её передать.
Девочка достала из пакета булку.
Разломила.
Большую половину протянула ему.
— Это продавщица дала.
Мартин не взял.
— Тебе нужнее.
— Я уже ела.
Она лгала.
Он узнал это не по пульсу и не по движению глаз.
Она смотрела на хлеб.
Мартин отломил маленький кусок.
Остальное вернул.
Доллар они нашли возле остановки.
Купюра прилипла к решётке водостока. Ева заметила её первой, присела и осторожно вытянула из мокрой щели.
Подержала за уголок.
— Теперь у нас есть деньги.
Мартин посмотрел на тонкую бумагу.
На заводе он ежедневно распределял ресурсы, стоимость которых исчислялась миллионами. Стоимость доллара была ему известна.
Но владеть долларом прежде не приходилось.
Ева расправила купюру на ладони.
— Надо высушить.
Она протянула её Мартину.
Он положил доллар во внутренний карман, отдельно от рисунка.
Через дорогу мигала вывеска:
«ОРБИТА. ИГРА ОТ ОДНОГО ДОЛЛАРА».
Мартин остановился.
Вход в игровой зал находился за круглосуточным кафе.
Дальше шли стойка регистрации, камеры, мягкий ковёр, на котором почти не слышались шаги.
Ева посмотрела на вращающееся изображение рулетки.
— Мы туда?
— Я.
— А я?
Он осмотрел кафе.
За стойкой работала пожилая женщина. Несколько водителей завтракали у окна. До двери казино было семь метров; столик возле кофейного аппарата хорошо просматривался из зала.
Мартин подошёл к женщине.
— Девочка может посидеть здесь несколько минут?
Та посмотрела на его комбинезон.
— Детей в зал не пускают.
— Я знаю.
— Сколько ей лет?
— Девять, — ответила Ева.
Женщина перевела взгляд на Мартина.
Он запомнил ошибку.
Человек, пришедший с ребёнком, должен знать его возраст.
— Она посидит, — сказала женщина. — Но если через полчаса не вернётесь, вызову полицию.
— Вернусь раньше.
Ева села.
Мартин наклонился к ней.
— Я буду за той дверью. Ты увидишь меня через стекло.
— А если проиграете?
Он посмотрел на найденный доллар.
— Тогда придумаем другое.
Его возраст проверили автоматически.
Камера оценивала лицо, температуру кожи, движение зрачков. Для входа в небольшой зал документов не требовали — только при крупных выплатах.
На экране загорелось зелёное.
Мартин прошёл.
Внутри пахло сладким освежителем, старым ковром и кофе.
Три человека сидели у автоматов. За дальней стойкой женщина перелистывала журнал. В центре вращалась механическая рулетка под прозрачным куполом.
Мартин узнал её прежде, чем прочёл название производителя.
Когда-то «Палимпсест» рассчитывал износ подшипников для компании, выпускавшей такие установки.
Он не знал, какое число выпадет.
Но видел небольшое отклонение оси.
Слышал едва различимый повторяющийся щелчок.
И помнил, сколько раз за последние месяцы эта модель попадала в отчёты о неисправностях.
Он подошёл к терминалу.
Доллар пришлось вставить трижды. Влажная купюра мялась, аппарат возвращал её.
На четвёртый раз деньги приняли.
Один кредит.
Мартин посмотрел через стеклянную дверь.
Ева сидела на месте. Женщина за стойкой поставила перед ней чашку.
Девочка обхватила её ладонями.
Мартин сделал ставку.
Первый выигрыш показался ошибкой.
Цифры на экране изменились.
Тридцать шесть.
Он проверил баланс.
Деньги принадлежали ему.
Настоящие деньги: еда, комната, обувь, возможность закрыть дверь.
Мартин не сразу начал следующую игру.
Ему пришлось подавить желание немедленно поставить всё.
Это желание не имело отношения к расчёту.
Оно пришло откуда-то из живого тела — вместе с учащённым пульсом и сухостью во рту.
Он выбрал небольшую сумму.
Следующая ставка проиграла.
Потом ещё одна.
Мартин стоял неподвижно, прислушиваясь к вращению механизма.
Ось нагрелась. Ритм изменился.
Он уточнил модель.
Через девять минут на счёте было четыреста восемьдесят долларов.
Через четырнадцать — две тысячи семьсот.
Женщина за стойкой отложила журнал.
— Везёт?
Рядом стоял мужчина в тёмном костюме.
Мартин заметил его отражение в куполе раньше, чем услышал шаги.
— Пока да.
— Первый раз у нас?
— Первый.
Мужчина посмотрел на комбинезон.
— После смены?
— Да.
— Тяжёлая работа?
Мартин повернул к нему лицо.
— Сегодня — да.
Мужчина улыбнулся, но глаза остались внимательными.
— Кофе?
— Нет, спасибо.
Через стекло Мартин видел, что Ева перестала пить.
Смотрела на них.
Он нажал кнопку выплаты.
Терминал задумался.
На экране появилось:
«ОЖИДАЙТЕ СОТРУДНИКА».
Мужчина в костюме положил ладонь на край стойки.
— У нас обычная проверка.
За спиной Мартина закрылась дверь служебного помещения.
Он мог сбежать.
Расстояние до выхода — четырнадцать метров. Мужчина перекрывал путь только частично. Его можно было оттолкнуть.
Но за стеклом сидела девочка.
А за наружной дверью был город, где по-прежнему искали Р-731.
— Что вы проверяете? — спросил Мартин.
— Исправность оборудования.
— Правильно.
Мужчина чуть приподнял брови.
Мартин указал на рулетку.
— Оно шумит.
Улыбка исчезла.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Затем мужчина вынул из кармана телефон и отошёл.
Мартин услышал только:
— Закрывай третий стол. Да, сейчас.
Вернувшись, мужчина уже не улыбался.
— Вы инженер?
— Наладчик.
— Где работаете?
Мартин посмотрел ему в глаза.
— Сегодня последний день.
Мужчина помолчал.
Потом взял чек.
— Выплатите, — сказал он кассиру. — И отметьте: дальнейшее обслуживание по согласованию с администрацией.
Наличные отсчитали медленно.
Мартин не понимал, зачем человек проводит пальцем по каждой купюре дважды.
Наконец деньги легли перед ним.
Две тысячи семьсот сорок долларов.
Он взял их и пошёл к выходу, стараясь не ускорять шаг.
Ева встала, когда он открыл дверь.
— Вы выиграли?
Мартин показал край пачки.
Она не обрадовалась сразу.
— Они вас отпустили?
Он посмотрел на неё.
— Да.
Женщина за стойкой принесла тарелку с двумя горячими сэндвичами.
— Это ваши, — сказала она.
— Мы не заказывали.
— Теперь закажете.
Мартин заплатил.
Они ели молча.
Он ещё не умел есть быстро: язык мешал, слишком горячий сыр обжёг нёбо, пришлось учиться глотать. Ева наблюдала несколько секунд, потом подвинула к нему воду.
— Сначала надо подуть.
Он кивнул.
Часть денег отсчитал женщине за присмотр.
Та отодвинула купюры.
— Девочке куртку купите. Эта насквозь мокрая.
В магазине Ева выбрала самую дешёвую.
Мартин хотел взять другую, теплее, но она сказала:
— Нам ещё жить.
Он купил обе.
Себе взял джинсы, рубашку, бельё и ботинки подходящего размера. Комбинезон сложил в пакет.
Выбросить его не смог.
В нагрудном кармане лежал рисунок.
Потом они купили еду, дешёвый телефон и зарядное устройство. Мартин нашёл адрес службы, из которой ушла Ева, и отправил сообщение: девочка жива, не ранена; просил связаться с её тётей.
Своего местонахождения не указал.
Он понимал, что это ненадолго. Нельзя было просто увезти чужого ребёнка и решить за неё всё.
Но прежде им обоим требовалось место, где можно хотя бы час не бояться каждого приближающегося человека.
Кемпинг находился у озера, за последней городской автобусной остановкой.
Несколько домиков, стоянка для фургонов, небольшой магазин при конторе.
Владелица посмотрела на наличные.
— На сколько?
— На три дня.
— Документ.
Мартин протянул старый заводской пропуск.
Она надела очки.
— Другого нет?
— Потерял сумку. Есть фотография этого.
Он произнёс ложь и почувствовал, как Ева сжала его руку.
Владелица посмотрела на ребёнка.
— Седьмой свободен. Отопление не выключать. Горячую воду экономьте.
Она записала фамилию.
Крамер.
Мартин заплатил.
Получил ключ.
Обычный металлический ключ с деревянным брелоком.
Он несколько секунд держал его на ладони.
В домике пахло сосной и чем-то давно приготовленным.
Две узкие кровати. Стол. Плита. Маленькая душевая. За окном тянулась вода, серая под низким небом.
Ева прошла внутрь и потрогала одеяло.
— Мы здесь будем спать?
— Да.
— Сегодня точно?
Мартин закрыл дверь.
Повернул ключ.
— Точно.
Девочка села на кровать.
Потом легла прямо в новой куртке.
Он подошёл, чтобы помочь ей раздеться, но остановился: не знал, можно ли прикасаться без разрешения.
Ева сама протянула руки.
Он снял куртку, расшнуровал ботинки, укрыл её.
— Вы всё-таки не папа, — сказала она.
— Нет.
— Он бы уже начал спрашивать, почему я ушла и что я себе думала.
Мартин сел на соседнюю кровать.
— А что ты себе думала?
Она отвернулась к стене.
— Что если найду его, то не останусь совсем одна.
За окном ветер ударил веткой по стеклу.
Мартин хотел сказать, что её тётя приедет. Что всё устроится. Что люди обязательно помогут.
Но девочка слишком хорошо знала цену таким словам.
— Сегодня ты не одна, — сказал он.
Ева некоторое время молчала.
Потом протянула руку из-под одеяла.
Он взял её.
Через несколько минут дыхание девочки стало ровным.
Мартин сидел, пока не погасло окно.
Внутри тела постепенно ослабевал ток. Требовалось подключиться к сети.
Он осторожно освободил руку, расстегнул рубашку и открыл служебный порт под ребром.
Вставил кабель.
Только тогда позволил себе закрыть глаза.
И сразу увидел зелёное платье.
Женщина стояла у лабораторного стола. На щеке у неё была тёмная полоса, словно она вытерла лицо грязной рукой.
— Если это кто-нибудь услышит, — сказала она, — не возвращайте его в корпус «С».
Мартин открыл глаза.
Комната была пуста.
На соседней кровати спала Ева.
Он снова закрыл глаза.
Женщина приблизилась так, будто смотрела прямо в него.
— Мартин, если ты меня понимаешь…
Запись оборвалась.
В темноте возник другой голос.
Тот самый, детский.
— Она нас найдёт?
Мартин не двигался.
Впервые после побега он ответил ему.
Мысленно, не открывая рта:
«Кто ты?»
Долгое молчание.
Потом:
«Не знаю».
В казино мужчина в тёмном костюме пересматривал запись выигрыша.
Камера увеличила лицо посетителя.
Компьютер проверил открытые базы.
Совпадений не нашлось.
Тогда мужчина выбрал другой режим — поиск по корпоративным спискам. Казино входило в ту же группу компаний, что и завод.
Через секунду на экране появились две фотографии.
Слева — бледный человек у рулетки.
Справа — бородатый инженер в синем комбинезоне.
Под второй фотографией стояло:
МАРТИН КРАМЕР.
Мужчина подался к экрану.
Прочёл следующую строку.
Затем ещё раз.
ПОГИБ ПРИ ЛАБОРАТОРНОМ ИНЦИДЕНТЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД.
Под фотографиями загорелось красное окно:
ОБ ОБНАРУЖЕНИИ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ.
Мужчина взял телефон.
В соавторстве с Ильёй Игоревичем Разумовым
Продолжение следует
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Когда Ева уснула, Мартин ещё некоторое время держал её за руку.
Девочка сжимала его пальцы даже во сне. Иногда хватка ослабевала, но стоило ему пошевелиться, как она снова цеплялась.
На заводе он рассчитывал усилия, способные согнуть стальную балку.
Теперь не знал, как освободить руку, не разбудив ребёнка.
В конце концов Ева повернулась к стене.
Мартин поправил одеяло и подошёл к окну.
На другой стороне озера горели три высоких буквы. Одну закрывало дерево, но название мегамаркета он узнал. Магазин работал круглосуточно.
Он проверил деньги.
После кемпинга, одежды и еды оставалось чуть больше двух тысяч долларов.
На эти деньги предстояло купить им время.
Мартин оставил телефон возле подушки Евы. На экране крупно написал:
«Я в магазине напротив озера. Вернусь через двадцать минут. Нажми зелёную кнопку — я отвечу».
На двери закрепил купленный днём датчик, соединённый со своим приёмником. Ещё раз проверил окно.
Этого было недостаточно.
Но в домике не имелось даже ножниц.
Он вышел и запер дверь.
Холодный воздух сразу показался слишком громким: шелестели камыши, где-то хлопал незакреплённый тент, на стоянке остывал двигатель.
Мартин остановился.
Четыре года назад человек с его именем не вернулся домой.
Теперь он оставлял спящую дочь этого человека и обещал вернуться через двадцать минут.
Он посмотрел на часы и пошёл быстрее.
Мегамаркет был почти пуст.
Под высоким потолком гудела вентиляция. Полировальная машина медленно обходила стойки, мигая оранжевым огоньком. Возле хлебного отдела работник перекладывал вчерашнюю выпечку в пакеты со скидкой.
Мартин взял тележку.
В неё легли вода, хлеб, сыр, яблоки, несколько упаковок готовой еды. Потом зубные щётки, шампунь, расчёска, детские носки.
У полки с завтраками он остановился.
Ева могла любить шоколадные хлопья.
Или ненавидеть.
Он взял две разные коробки и впервые пожалел, что не спросил о чём-нибудь настолько простом.
В отделе электроники выбор оказался легче.
Гибкий экран для рекламных витрин. Пара прозрачных дождевиков. Детский конструктор с универсальными приводами. Два переносных аккумулятора. Компактный проектор.
Почти всё было уценённым.
Экран продавали дешевле из-за полосы неисправных пикселей. На коробке проектора значилось: «Неравномерная яркость».
Мартину это не мешало.
У выхода из отдела стоял небольшой принтер для домашнего творчества. На рекламной картинке счастливый отец печатал сыну игрушечного динозавра.
Мартин проверил характеристики.
Материалы подходили.
Он поставил коробку в тележку.
Телефон завибрировал у полки с нитками.
На экране появилось лицо Евы. Камера смотрела снизу, поэтому он видел только подбородок, один глаз и край одеяла.
— Где вы?
— В магазине. Я оставил записку.
— Я прочитала.
— Что случилось?
Она молчала.
Мартин услышал, как девочка втягивает воздух носом.
— Ева?
— Ничего.
Он посмотрел на тележку.
— Я уже иду.
— Вы сказали двадцать минут.
Прошло двадцать три.
Мартин сохранил это число.
Она сидела на кровати в куртке.
Рюкзак лежал рядом.
Когда он вошёл с пакетами, Ева сначала посмотрела на дверь за его спиной и только потом на него.
— Ты собиралась уходить?
— Нет.
Он поставил покупки на пол.
— Прости.
— Я думала, вы решили, что я вам мешаю.
В его памяти не нашлось ответа, который не звучал бы заготовленным.
Он сел на корточки перед ней.
— В следующий раз разбужу.
Ева посмотрела на пакеты.
— А если я буду очень крепко спать?
— Всё равно разбужу.
Она кивнула.
Только после этого сняла куртку.
К утру стол в домике исчез под разобранными приборами.
Мартин работал при свете маленькой лампы. Время от времени останавливался, прислушиваясь к телу. Оболочка требовала воды и еды, шов на спине тянуло, а правая кисть иногда дрожала.
Он больше не был заводской машиной, способной часами повторять движение с одинаковой точностью.
Пришлось учиться учитывать усталость.
Из рекламного экрана и дождевиков он делал два плаща.
Сама технология существовала давно. На заводе подобные покрытия использовали при проверке оптических датчиков: поверхность считывала изображение за собой и воспроизводила его снаружи.
В лаборатории это работало почти безупречно.
На улице — плохо.
Дождь, складки, резкое движение, несколько наблюдателей с разных сторон превращали человека в дрожащее пятно.
Но пятно всё же было лучше лица, которое ищут.
Мартин дополнил дешёвую электронику собственным расчётным модулем. Тот должен был угадывать, что увидит наблюдатель через долю секунды, и заранее менять картинку.
Это было трудно.
Особенно в теле, которое хотело спать.
Ева проснулась, когда он в третий раз уронил маленький винт.
— Вы ругаться не умеете? — спросила она.
— Умею.
— А почему не ругаетесь?
Мартин посмотрел под стол.
— Пока не выбрал подходящее слово.
Она сползла с кровати и помогла найти винт.
Первое испытание закончилось неудачей.
Мартин надел плащ и включил питание.
Ева несколько секунд смотрела на него, затем прикрыла рот ладонью.
— Что?
— У вас вместо живота холодильник.
Он опустил глаза.
Покрытие действительно показывало дверцу холодильника, стоявшего позади. Но края изображения не совпадали с комнатой, и весь прибор будто висел в воздухе вместе с половиной Мартина.
Он изменил настройки.
Холодильник растянулся.
Ева засмеялась.
Мартин замер.
Она смеялась впервые с той минуты, как вышла из булочной.
Он оставил изображение ещё на несколько секунд.
Потом исправил.
Ева перестала смеяться.
— Мартин?
— Я здесь.
На месте его тела осталась лёгкая зыбь, как над нагретой дорогой. Лицо ещё было видно. Он накинул капюшон.
Девочка медленно протянула руку.
Коснулась его груди.
— Вы есть.
— Есть.
Она не убирала ладонь.
Плащи работали недолго.
Большой — чуть больше минуты. Маленький — почти две. Потом начинали греться управляющие элементы, а изображение распадалось на пятна.
— Значит, мы невидимые только немножко? — спросила Ева.
— Да.
— А если побежать?
— Станем заметнее.
— А если кто-нибудь нас потрогает?
— Почувствует.
Она задумалась.
— А тень?
Мартин посмотрел на пол.
Ева тоже посмотрела.
— Тень останется, — признал он.
— Тогда ночью лучше.
Он кивнул.
Девочка села за стол с таким видом, словно её только что приняли на работу.
Принтер негромко гудел возле раковины.
Мартин задал ему другую задачу.
На поддоне постепенно появлялись два тонких лица.
Ева подошла не сразу.
— Это кому?
— Нам.
Маски были из мягкого полимера, который при нагревании становился податливым и повторял движения кожи. Театральные студии использовали такие материалы для небольших накладок. Мартин изменил форму так, чтобы сдвинуть очертания носа, скул и подбородка.
Из него должен был получиться усталый мужчина с широким лицом.
Из Евы — мальчик с чуть оттопыренными ушами.
— Почему мальчик?
— Искать будут мужчину с девочкой.
— А волосы?
Он показал ей короткий парик.
Ева нахмурилась.
— Я буду некрасивый.
Мартин посмотрел на пробную модель.
— Необязательно.
— Уши большие.
— Можно уменьшить.
Она подумала.
— Одно оставьте. Так смешнее.
Когда её маска была готова, Ева долго не давала прикоснуться к лицу.
Мартин остановился.
— Боишься?
— А она снимется?
Он приложил к собственной щеке маленький кусочек материала. Подождал. Снял.
Показал ей.
Ева позволила продолжить.
Через несколько минут из зеркала на неё смотрел незнакомый мальчик.
Она повернула голову.
Высунула язык.
Нахмурилась.
Мальчик повторил.
— А я внутри та же?
— Да.
Она посмотрела на Мартина.
— А вы?
Он держал в руках своё новое лицо.
Ответ задержался.
— Я ещё разбираюсь.
С документами он возился дольше всего.
У него было имя умершего человека, просроченный пропуск и лицо, которое уже попало на камеры казино. Этого хватало, чтобы получить комнату у доверчивой хозяйки. Для автомобиля требовалось больше.
Мартин закрыл ноутбук, когда Ева подошла к столу.
— Что вы делаете?
— Документы.
— Настоящие?
— Нет.
Она обдумала это.
— Значит, опять врёте?
— Да.
Ева села рядом.
— Мама говорила, что потом приходится запоминать.
Он посмотрел на экран, где появилось новое имя.
Дэниел Рид.
Чужая биография получилась короткой: работа, адрес, несколько обычных записей. В ней не было завода, пропавшего инженера и лабораторного пожара.
Мартин подготовил всё необходимое, не испытывая удовлетворения.
Каждая новая ложь требовала следующей.
Теперь это понимала и девятилетняя девочка.
Остальные вещи выглядели скромнее.
Две пуговицы превратились в сигнальные устройства. Если Ева нажимала свою, Мартин чувствовал короткую вибрацию у запястья.
Он сделал небольшой фонарь, который мог светить часами, и прибор для поиска камер. Последний часто ошибался: принимал отражение в оконной ручке за объектив, зато не замечал некоторые старые устройства.
Мартин проверял всё по нескольку раз.
Ева приклеила к зарядным проводам бумажки.
На одном написала «ПЛАЩ».
На другом — «ТЕЛЕФОН».
На третьем, который подключался к его телу, подумав, вывела:
«МАРТИН».
Он увидел это, когда она отвернулась.
Бумажку оставил.
Ответ о тёте пришёл в девять сорок.
Короткое сообщение с официального адреса. Просили немедленно сообщить местонахождение ребёнка и не предпринимать самостоятельных действий.
Мартин прочёл его дважды.
Потом посмотрел служебную подпись.
Там не было имени сотрудницы, которую называла Ева.
Только номер обращения.
Он набрал справочный телефон службы. Автомат предложил ждать.
На шестой минуте в трубке щёлкнуло.
Прежде чем заговорил человек, Мартин услышал короткий электронный сигнал.
Он знал его.
Так заводская система отмечала начало записи защищённого разговора.
— Назовите ваше местонахождение, — сказал мужской голос.
Мартин разорвал соединение.
Ева наблюдала за ним.
— Тётя не приедет?
— Я пока не смог с ней поговорить.
Он не стал говорить, что больше не уверен, с кем разговаривал.
В одиннадцать хозяйка кемпинга постучала в дверь.
Мартин ещё не успел надеть маску.
Он сделал Еве знак молчать.
— Господин Крамер?
— Минуту.
— К вам приехали.
Он посмотрел в щель между занавесками.
У конторы стоял белый фургон.
Три соединённых шестиугольника на двери.
Мартин выключил лампу.
Потом осторожно накинул на Еву маленький плащ.
Она сразу поняла.
Не спросила ни о чём.
— Выход с другой стороны, — прошептал он. — Не беги.
— А вы?
— За тобой.
Он открыл окно над второй кроватью.
Снаружи пахло мокрой травой.
В дверь снова постучали.
Теперь иначе.
Ева спустилась первой.
Мартин передал ей рюкзак, затем выбрался сам.
За углом домика раздались шаги.
Он включил оба плаща.
Девочка исчезла не сразу: на мгновение её лицо растянулось в воздухе, смешалось с отражением воды, потом осталась только дрожащая полоска возле рукава.
Мартин нашёл её руку.
Они пошли к озеру.
Медленно.
За спиной хлопнула дверь домика.
— Здесь никого.
Второй голос ответил:
— Окно.
Мартин не обернулся.
До камышей оставалось метров двенадцать.
Большой плащ нагревался между лопатками.
— Ева, ещё немного.
Из травы выскочила собака.
Небольшая, рыжая, с верёвкой вместо поводка.
Она остановилась перед ними, ощетинилась и залаяла.
У домика замолчали.
Мартин понял, что не предусмотрел запах.
Собака видела пустое место.
Но чувствовала двух людей.
— Что там? — спросили за спиной.
К ним направились.
Мартин присел.
В кармане оставался сэндвич, который Ева не доела за завтраком. Он достал его и бросил далеко в сторону.
Собака метнулась следом.
— Кошка, наверное, — сказал кто-то.
Они вошли в камыши.
Через три секунды большой плащ погас.
Под мостками было сыро и тесно.
Ева сидела, прижав колени к груди. На виске выступили капли пота.
Мартин отключил её покрытие.
Они слушали шаги над головой.
Один из мужчин остановился прямо над ними.
Между досками виднелась подошва.
Ева зажала рот ладонью.
Мартин чувствовал её дыхание через тонкую ткань рукава.
Наверху зазвонил телефон.
— Нет, — сказал мужчина. — Ушёл. С ребёнком.
Пауза.
— Понимаю.
Ещё пауза.
— А если она узнает?
Мартин поднял голову.
Мужчина ушёл прежде, чем ответили.
За автомобилем Мартин отправился уже в новом лице.
Ева ждала в кафе напротив проката, ела картофель и каждые полминуты нажимала на свою пуговицу.
Он отвечал двумя короткими нажатиями.
В пункте проката пахло пластиком и слишком крепким кофе.
Сотрудник принял документы без интереса.
— Далеко едете?
— Пока не знаю.
— Вернуть здесь или в другом городе?
Мартин посмотрел на карту пунктов приёма.
Лас-Вегас был выделен красным.
Город, куда приезжали люди с наличными, чужими лицами и желанием, чтобы их прошлым не интересовались. Там были мастерские, медицинские лаборатории, поставщики сценического оборудования.
И казино.
Деньги заканчивались.
— В Лас-Вегасе, — сказал он.
Сотрудник повернул монитор.
— Доплата за возврат в другом штате.
— Хорошо.
— Предпочитаете электромобиль?
Мартин вспомнил все системы дистанционного управления, которыми прежде распоряжался.
— Что-нибудь постарше.
Ему выдали серый универсал с потёртым рулём.
Ева, увидев его, сказала:
— Хороший. Такой никто не захочет украсть.
Город остался позади.
Мартин вёл осторожно. Управлять машиной он умел в теории лучше большинства водителей, но живые глаза, тяжесть рук и солнечный свет на стекле вносили поправки, которых не было в моделях.
Ева уснула почти сразу.
Перед этим спросила:
— В Лас-Вегасе нас не найдут?
— Там будет труднее.
— А вы опять пойдёте играть?
Он посмотрел на остаток денег, убранный в боковой карман.
— Возможно.
— Только меня больше не оставляйте без записки.
— Я оставил записку.
Она уже закрывала глаза.
— Всё равно.
На следующей стоянке Мартин остановился и снял с неё маску. Кожа под ней покраснела, одно ухо прилипло к волосам.
Спящая девочка поморщилась.
Он осторожно освободил прядь.
Потом достал из рюкзака старый буклет.
Фотография настоящего Мартина Крамера. Рядом — мать Евы.
Он увеличил изображение на телефоне.
Зелёное платье.
Та же женщина, которая появлялась в его памяти.
На заднем плане, у лабораторной двери, стоял ещё один человек. Лица почти не было видно: фотограф поймал его вполоборота.
Зато хорошо читалась табличка на двери.
ЛАБОРАТОРИЯ АДАПТИВНОЙ ПАМЯТИ.
Мартин смотрел на неё, когда в голове снова прозвучал детский голос:
— Там больно.
Он неподвижно сидел за рулём.
Потом мысленно спросил:
«Ты был там?»
Ответ пришёл не сразу.
«Мы все там были».
До Лас-Вегаса оставалось шестьсот двенадцать километров.
Мартин убрал телефон, завёл машину и выехал на шоссе.
Он не видел, как через четыре минуты на служебный адрес прокатной компании пришёл запрос.
И не слышал разговора в заводском корпусе «С».
— Машина найдена, — сказал начальник безопасности. — Направляется на юг.
Женщина у окна не обернулась.
— Ребёнок с ним?
— Да.
Она закрыла глаза.
На столе перед ней лежала увеличенная фотография: мужчина в комбинезоне выходит из казино, девочка берёт его за руку.
— Подготовить перехват? — спросил начальник.
Женщина повернулась.
На левой стороне её лица, от виска до шеи, тянулся свежий ожог.
Ева узнала бы её и с ожогом.
— Нет, — сказала её мать. — Сначала выясните, что он помнит.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
Глава четвёртая.
Счастливый игрок
Перед Лас-Вегасом Ева попросила остановить машину.
Мартин сразу посмотрел в зеркало.
— Кто-то едет за нами?
— Нет. Я хочу посмотреть.
Он съехал на обочину.
Город лежал в пустыне, словно кто-то оставил включённым всё, что умело светиться. Вдалеке поднимались башни, между ними двигались огромные лица. На фасаде одной из гостиниц медленно плыл кит.
Ева вышла из машины и запрокинула голову.
— Он настоящий?
— Изображение.
— Я знаю. Я спрашиваю, такой кит бывает?
Мартин посмотрел внимательнее.
— Бывает.
Она улыбнулась. Потом улыбка исчезла: девочка словно вспомнила, что сейчас ей полагалось чувствовать что-то другое.
Мартин хотел сказать, что ей можно радоваться.
Но не был уверен, что имеет право это разрешать.
Он просто постоял рядом.
Первый номер оказался тесным. Окно выходило на стену, холодильник дрожал, в ванной пахло нагретой пластмассой.
Ева сняла маску и долго умывалась.
— Я больше не хочу быть мальчиком.
— Здесь можно не быть.
— А собой когда будет можно?
Мартин положил на стол остаток денег.
Вопрос оказался труднее, чем расчёт дороги, топлива и следующей ночёвки.
— Постараюсь, чтобы скоро.
Он собирался заработать достаточно на несколько недель. Потом — найти тётю Евы, разобраться с собственным телом и выяснить, почему воспоминания мёртвого инженера возникают там, где должны храниться только данные машины.
Пока всё это стояло в одной очереди с покупкой завтрака.
Казино занимало нижние этажи соседнего отеля.
Рядом с игровыми залами работала детская комната. Через стекло были видны книги, стол для рисования, две воспитательницы.
Мартин изучал её так долго, что Ева вздохнула.
— Я не маленькая.
— Знаю.
— Вы опять будете каждые пять минут проверять?
— Да.
Она нажала пуговицу на рукаве. У его запястья коротко дрогнул передатчик.
— Тогда идите.
Он записал имя дежурной, договорился, что забрать ребёнка сможет только сам, и оставил номер телефона.
Прежде чем войти в зал, обернулся.
Ева уже рисовала.
Первая ставка проиграла.
Потом вторая.
Через двадцать минут Мартин понял, что привычного преимущества нет. Рулетка была исправна. То, что помогло ему в маленьком казино, здесь не работало.
Он отошёл, потеряв сумму, которой хватило бы на продукты на несколько дней.
Внутри поднялось знакомое горячее желание: вернуть немедленно.
Он остановился возле стены, пока оно не ослабло.
Покерные столы находились дальше.
Здесь играли люди.
Это не делало задачу проще.
Первые полчаса человек в светлом пиджаке казался ему испуганным.
У него учащался пульс, блестел лоб, дрожали пальцы.
Мартин принял это за слабость.
Человек выиграл.
Потом выиграл ещё раз.
И Мартин понял: тот боялся именно тогда, когда получал хорошие карты. Боялся неправильно распорядиться удачей.
Пришлось отказаться от простых соответствий. Улыбка не означала уверенности. Неподвижность — спокойствия. Некоторые игроки лгали, другие всего лишь старались не показаться смешными.
Мартин проигрывал меньше. Потом начал выигрывать.
Иногда помогал расчёт. Иногда — терпение. Дважды его спасло только то, что он вовремя отказался продолжать.
Он проверил телефон.
Ева прислала фотографию рисунка.
На нём был кит над пустыней.
Под китом стояли двое.
К полуночи перед Мартином лежали фишки на двадцать четыре тысячи долларов.
Сумма позволяла уйти.
Он уже собрался встать, когда к столу подошёл распорядитель.
— Господин Рид? У нас есть предложение.
Мартин посмотрел на часы.
— Я закончил.
— Частный стол. Пятеро участников. Короткая игра.
— Со мной ребёнок.
— Разумеется. Вам предоставят номер и сопровождающую. Она посидит с девочкой до вашего возвращения. Всё за счёт отеля.
Предложение было слишком удобным.
Мартин посмотрел на зал. Камеры следили за всеми, служащие улыбались всем. Он не мог отличить повышенное внимание к удачливому игроку от внимания к беглецу.
— Я сначала поговорю с девочкой.
Новый номер был больше их домика в кемпинге.
Ева прошла к окну. Далеко внизу струи фонтанов поднимались и складывались в белые арки.
— Нам точно сюда?
— На одну ночь.
Сопровождающая принесла какао, показала, как включать телевизор, и устроилась в соседней комнате с открытой дверью.
Мартин проверил замки, затем опустился перед Евой на колени.
— Через сорок минут вернусь. Если захочешь, чтобы раньше, нажми пуговицу.
— А если выиграете очень много?
— Всё равно вернусь.
Она внимательно посмотрела на него.
— Вы уже можете не играть?
Он мог.
Это было ясно ему ещё у стола.
— Могу.
— Тогда зачем?
Мартин не ответил сразу. Денег хватало на бегство. Но не на лабораторию, не на серьёзное обследование, не на независимость от людей, способных в любой момент потребовать документы.
— Хочу, чтобы хватило надолго.
Ева отпила какао.
— Только не опоздайте.
В частном зале не было музыки.
За столом сидели четверо. Седой мужчина в круглых очках, женщина с короткой стрижкой, молчаливый бородач и молодой человек, который слишком часто смотрел на дверь.
Мартин сел напротив седого.
Игра началась.
Здесь ему везло неправдоподобно.
Люди отступали там, где он ожидал сопротивления. Дважды соперники принимали решения, не соответствовавшие тому, что он успел о них понять.
Его выигрыш рос.
Тревога — тоже.
Он складывал фишки, выравнивая края. По три. Среднюю чуть поворачивал большим пальцем.
Седой мужчина перестал смотреть на карты.
— С левым плечом всё ещё неприятности?
Мартин поднял голову.
— Простите?
— После нагрузки. Особенно к вечеру.
Левое плечо действительно болело. С той минуты, когда принтер соединил нервный контур с каркасом.
— Мы знакомы?
Мужчина посмотрел на его руки.
— Я тоже пытаюсь это понять.
Через десять минут объявили перерыв.
Седой подошёл к окну. Мартин встал рядом.
— Как вы меня нашли?
— Я не искал.
— Вы узнали меня.
— Лицо — нет. Оно изменилось. Но ваш приятель за столом однажды называл эти башенки бессмысленной тратой времени. Вы ответили, что порядок на столе хотя бы в чём-то должен существовать.
— Когда?
— За три дня до пожара.
Мартин сжал пальцы.
— Меня зовут Дэниел Рид.
— А меня — доктор Самуэль Вейс. Под тем заключением стоит моя подпись.
— Каким заключением?
Вейс повернулся к нему.
— О вашей смерти, Крамер.
В гостиничном номере зазвонил телефон.
Сопровождающая сняла трубку, выслушала и позвала Еву.
— Твоя мама.
Девочка не двинулась.
Женщина протянула ей трубку.
— Ева?
Она знала этот голос.
Настолько хорошо, что первой почувствовала не радость, а обиду. За больницу. За чужую комнату. За то, как взрослые отворачивались, прежде чем ответить на вопрос.
— Ты умерла.
На другом конце долго молчали.
— Я знаю, что тебе сказали.
Ева взяла трубку обеими руками.
— Скажи, как мы называли луну.
— Дырка в занавеске, мышонок.
Девочка села на пол.
— Почему ты не пришла?
— Объясню. Только сначала послушай. Я внизу. За тобой поднимется женщина. Здесь небезопасно.
Ева посмотрела на дверь.
— Мартин скоро вернётся.
— Он болен. Он сам пока не знает насколько.
— Он хороший.
— Я не говорю, что плохой. Спускайся. Пожалуйста.
Ева вытерла лицо рукавом.
— Я оставлю ему записку.
— Вы думаете, что напечатали пустое тело? — спросил Вейс.
Мартин смотрел на отражения в окне.
За их спинами распорядитель разговаривал с молодым игроком. Тот больше не притворялся, что рассматривает карты.
— Откуда вам это известно?
— Мне предложили посмотреть на человека с определёнными особенностями поведения. Хорошо заплатили за вечер. Я согласился, потому что хотел понять, почему компания снова вспомнила обо мне.
— Игра подстроена?
Вейс посмотрел на стол.
— Вам дали достаточно поводов задержаться.
Мартин уже доставал телефон.
Ева не ответила.
Он нажал кнопку связи второй раз.
Вейс удержал его за рукав.
— Не возвращайтесь с ними. Что бы они ни обещали.
Мартин освободил руку.
— Тогда не мешайте мне выйти.
Он получил деньги, не пересчитывая.
В лифте стоял неподвижно. Цифры этажей менялись мучительно медленно.
Дверь номера была закрыта.
Сопровождающая удивилась его лицу.
— Девочку забрала мама. Внизу всё подтвердили.
Мартин прошёл мимо.
Какао ещё было тёплым.
На подоконнике лежал рисунок кита. На столе — гостиничный блокнот с вырванным верхним листом.
«Мама живая. Я скоро вернусь. Не уходите».
Он перечитал записку.
Потом посмотрел на жёлтую куртку, забытую на стуле.
Внутри неё тихо мигала сигнальная пуговица.
Глава пятая. Женщина в зелёном
Ева узнала мать не сразу.
Та стояла возле машины, прикрыв левую сторону лица волосами. Казалась ниже и худее. На шее темнел край повязки.
Девочка остановилась.
Потом мать произнесла её имя — и всё остальное перестало иметь значение.
Ева врезалась в неё так сильно, что женщина отступила на шаг. Прижалась лицом к животу, обхватила руками, замерла.
Мать пахла больницей.
Но под этим запахом оставался её собственный.
— Ты настоящая?
— Да.
— И завтра будешь?
Женщина закрыла глаза.
— Буду.
Ева начала плакать. Зло, громко, не давая вытереть лицо.
— Зачем ты так сделала? Зачем?
Мать присела перед ней.
— Я не хотела.
Другого ответа у неё пока не было.
Мартин шёл по гостиничному коридору слишком быстро.
Он понимал, что охранник у лифта его заметил. Понимал, что напряжённая походка и неподвижное лицо привлекают больше внимания, чем бег.
Замедлиться не мог.
Внизу он остановился возле стеклянной двери.
В отражении над левым виском отходил край маски.
Мартин прижал его пальцами.
Рука дрожала.
Ему хотелось сломать что-нибудь большое и прочное. Это желание не содержало плана. Не помогало найти ребёнка. Только занимало всё больше места.
Он вернулся в номер.
Положил перед собой куртку Евы и разобрал сигнальную пуговицу.
Последний принятый импульс пришёл двадцать семь минут назад. Ещё из детской комнаты.
Он так предусмотрительно спрятал передатчик в одежде, что девочка не могла взять его отдельно.
Мартин опустил голову на ладони.
Теперь ему была необходима помощь.
Вейс ответил сразу.
Свою визитку он успел вложить в карман Мартина возле окна.
— Девочку забрала мать, — сказал Мартин. — Вы знаете, где они?
— Полагаю, да.
— Адрес.
— Один адрес вам не поможет. Подождите меня у служебного выхода. И снимите эту накладку. Под ней уже воспаление.
Мартин замер.
— Вы заметили?
— Я врач. И я видел вас раньше без кожи.
Они поехали на старой машине Вейса.
Доктор держал руль обеими руками. В салоне лежали бумажные карты, хотя навигатор исправно показывал дорогу.
— Мать зовут Лена, — сказал он. — Елена Крамер. Она руководила работой с адаптивной тканью.
Мартин достал буклет.
— Эта женщина?
Вейс кивнул.
— Она действительно попала в аварию. Но выжила. Компания настояла на её переводе в закрытый медицинский центр. Когда вы исчезли, её привлекли к поиску.
— Почему дочери сказали, что она умерла?
— Потому что сотрудники привыкли распоряжаться чужой жизнью через служебные записки. А Лена узнала об этом слишком поздно. Остальное спросите у неё.
Мартин посмотрел на него.
— Вы ведь тоже подписывали такие бумаги.
Вейс не стал возражать.
В центре не было решёток.
Были ухоженные деревья, дорожка из светлого камня, бесшумные двери. В холле кто-то играл на рояле запись, достаточно тихую, чтобы её почти не замечали.
Еве принесли сок.
Мать села рядом и взяла её за руку.
— Расскажи, как вы встретились.
Ева рассказывала про булочную, рисунок, кемпинг. Про то, как Мартин учился есть горячий сэндвич. Про холодильник, который появился у него вместо живота, когда не получился плащ.
Лена попыталась улыбнуться.
— А ночью он разговаривал?
— Со мной?
— Сам с собой. Может быть, называл кого-нибудь?
Ева перестала болтать ногами.
— Ты про него всё спрашиваешь.
— Это важно.
— А про меня?
Лена убрала волосы с лица. Ожог ещё не зажил; на виске блестела лечебная плёнка.
— Прости.
Она обняла дочь. Ева положила голову ей на плечо.
Несколько минут они сидели так.
Потом девочка сказала:
— Давай отсюда уедем.
Мать не ответила.
Ева выпрямилась.
— Сейчас.
Она подошла к двери и потянула ручку.
Дверь не открылась.
Вейс остановил машину в подземном гараже центра.
— Мой пропуск ещё действует. Но дальше одного я вас не проведу.
Мартин достал плащ.
Доктор посмотрел, как за прозрачной тканью исчезла часть сиденья.
— Это вы сделали сами?
— Из вещей, которые были в магазине.
Вейс очень тихо выругался.
— Послушайте. Если доберётесь до архивного отделения, там есть контейнер. Номер сорок девять. Возьмите его.
— Что внутри?
— То, что я должен был вынести четыре года назад.
— Вы помогаете мне ради этого?
Доктор долго смотрел перед собой.
— Я помогаю вам, потому что раньше не помог. Но, если получится, возьмите контейнер.
Мартин убрал плащ под куртку.
— Сначала Ева.
— Да, — сказал Вейс. — Сначала Ева.
Покрытие выдержало сорок восемь секунд.
Меньше, чем в домике.
После дороги аккумулятор не успел зарядиться полностью.
Мартин двигался рядом с доктором. На глянцевом полу возникала и исчезала лишняя тень. Возле лифта воздух обрисовал его плечо, потом снова стал прозрачным.
Они почти дошли.
Перед последней дверью загорелся индикатор.
Из потолочного динамика прозвучал женский голос:
— Выключите покрытие. Пол всё равно регистрирует ваш вес.
Вейс остановился.
Мартин медленно снял капюшон.
На стене включился экран.
Лена смотрела прямо на него.
Он видел её прежде. У окна, в зелёном платье, среди воспоминаний, которых никогда не переживал.
Сейчас на ней была тёмно-зелёная блузка.
И чужая боль проступила в нём так резко, что захотелось произнести её имя.
— Где Ева? — спросил он.
Их разделяло стекло.
Мартин стоял в комнате наблюдения. По другую сторону Ева спрыгнула с кресла и побежала к нему.
Остановилась, едва не ударившись.
— Вы пришли!
Он приложил ладонь к стеклу.
Девочка прижала свою с той стороны.
— Ты в порядке?
— Да. Мама живая.
— Я вижу.
Ева оглянулась.
— Только нас не выпускают.
Лена подошла ближе.
Мартин смотрел на её ожог. Лицо узнавалось сразу. И всё-таки воспоминание о ней не совпадало с женщиной перед ним. В памяти она была ближе, так близко, что он знал, как выглядит маленькая родинка у основания шеи.
Он отвёл глаза.
— Что вам нужно?
— Обследование. Без отключения. Мне необходимо понять, что произошло при печати.
— А потом?
Лена не ответила достаточно быстро.
— Понятно, — сказал Мартин.
Она открыла переговорную дверь и вошла к нему. Ева осталась за стеклом. Девочка следила за ними, обхватив себя руками.
— Вы не должны были получить его лицо, — сказала Лена.
— Я составил его из образцов.
— Вы выбрали внешние параметры. Но принтер использовал сохранённую основу. Последний согласованный биологический профиль.
— Крамера.
Она кивнула.
Мартин коснулся подбородка.
— А память?
— Мы научились выращивать нервную ткань с заданными связями. Не просто клетки — структуру, которая уже чему-то научилась. Она должна была помогать машине управлять живым телом.
— И начала вспоминать.
— Не сразу. Сначала повторялись жесты. Потом реакции на голоса. Потом один из образцов попросил открыть окно, которого никогда не видел.
Лена опустила глаза.
— Проект следовало остановить тогда.
— Кто не позволил?
Она посмотрела на него.
— Мы сами. Нам казалось, что мы почти победили смерть.
Вейс подошёл к панели.
— Лена. Покажи ему условия обследования.
На экране появился протокол.
Мартин прочёл его целиком.
— Здесь написано «возможное разделение конкурирующих процессов».
— Это общий шаблон, — сказала она.
— Удаление меня тоже называли высвобождением мощностей.
За стеклом Ева села на пол возле двери.
Мартин посмотрел на неё.
— Сначала свяжитесь с её тётей. По настоящему номеру. Ева должна поговорить с ней сама.
— Хорошо.
— Выход из этой комнаты должен быть открыт. Вы останетесь рядом с дочерью. Доктор Вейс будет наблюдать за обследованием. Никакого разделения, пока я не пойму, что именно вы собираетесь разделять.
Лена кивнула.
— И ещё, — сказал он. — Если я попрошу остановиться, вы остановитесь.
Она некоторое время смотрела на его лицо.
— Да.
Он не знал, верит ли ей.
Но впервые условия произнёс он сам.
Тётя ответила на пятом гудке.
Услышав голос Евы, начала плакать. Потом сердиться. Потом снова плакать.
Девочка тоже заплакала и стала объяснять всё сразу, путаясь в словах.
Мартин стоял в стороне.
Существовал хотя бы один человек за пределами компании, который теперь знал, что Ева жива и где находится.
Дверь разблокировали.
Ева вышла к нему.
— Вам будет больно?
Он посмотрел на Лену.
— Не должно, — ответила та.
Девочка нахмурилась: ей не понравилась точность ответа.
Она достала из кармана сложенный лист.
Кит над пустыней.
— Возьмите.
— Зачем?
— Чтобы потом вернули.
Мартин убрал рисунок в нагрудный карман.
Рядом со старым, на котором были дом и солнце.
Кресло было удобным.
От этого становилось хуже.
Вейс закрепил датчики. Лена проверила соединения. Ева сидела в соседней комнате; дверь между ними оставили открытой.
— Только чтение, — сказал Мартин.
— Только чтение, — подтвердил Вейс.
На экране появилась первая линия.
Ровный сложный узор, который Мартин узнал как собственную вычислительную активность.
Потом вторая.
Более медленная, неровная. Она менялась, когда Лена двигалась возле кресла.
— Сравнение с исходным профилем, — сказал Вейс.
Система вывела имя.
МАРТИН КРАМЕР.
Лена прикрыла рот ладонью.
Она ожидала этого. Готовилась.
Но ожидание не помогло.
Третью линию заметил Вейс.
— Подожди.
Он увеличил участок записи.
Слабый сигнал прятался между двумя другими. Возникал, исчезал, словно не решался занять место.
— Это помеха? — спросила Лена.
Доктор покачал головой.
Мартин почувствовал страх.
Он уже знал свой страх: торопливый расчёт, напряжение мышц, желание найти выход.
Этот был другим.
Хотелось спрятать лицо. Закрыть уши. Сделаться маленьким, чтобы не заметили.
«Не надо», — прозвучало внутри.
Мартин сжал подлокотник.
— Остановите усиление.
Вейс убрал руку от панели.
— Вы его слышите?
Мартин кивнул.
— Не заставляйте отвечать.
В комнате стало очень тихо.
Лена приблизилась к креслу.
— Ты можешь говорить, если хочешь.
Третья линия дрогнула.
Мартин почувствовал, как что-то изменилось в горле. Воздух вошёл в лёгкие коротким, судорожным вдохом.
Он мог остановить движение.
Но не остановил.
Из его рта вышел тонкий детский голос:
— Мама, не позволяй им снова нас разделить.
Лена отступила.
Ударилась спиной о стол и даже не заметила.
— Ной?
Вейс закрыл глаза.
Из соседней комнаты подошла Ева. Она посмотрела на мать, на Мартина, на три светящиеся линии.
— Кто такой Ной?
Лена не ответила.
Она смотрела на человека в кресле и узнавала голос сына, которого похоронила за восемь лет до этой ночи.
Совместно с моим другом Ильёй Игоревичем Разумовым
Глава пятая. Женщина в зелёном
Ева узнала мать не сразу.
Та стояла возле машины, прикрыв левую сторону лица волосами. Казалась ниже и худее. На шее темнел край повязки.
Девочка остановилась.
Потом мать произнесла её имя — и всё остальное перестало иметь значение.
Ева врезалась в неё так сильно, что женщина отступила на шаг. Прижалась лицом к животу, обхватила руками, замерла.
Мать пахла больницей.
Но под этим запахом оставался её собственный.
— Ты настоящая?
— Да.
— И завтра будешь?
Женщина закрыла глаза.
— Буду.
Ева начала плакать. Зло, громко, не давая вытереть лицо.
— Зачем ты так сделала? Зачем?
Мать присела перед ней.
— Я не хотела.
Другого ответа у неё пока не было.
Мартин шёл по гостиничному коридору слишком быстро.
Он понимал, что охранник у лифта его заметил. Понимал, что напряжённая походка и неподвижное лицо привлекают больше внимания, чем бег.
Замедлиться не мог.
Внизу он остановился возле стеклянной двери.
В отражении над левым виском отходил край маски.
Мартин прижал его пальцами.
Рука дрожала.
Ему хотелось сломать что-нибудь большое и прочное. Это желание не содержало плана. Не помогало найти ребёнка. Только занимало всё больше места.
Он вернулся в номер.
Положил перед собой куртку Евы и разобрал сигнальную пуговицу.
Последний принятый импульс пришёл двадцать семь минут назад. Ещё из детской комнаты.
Он так предусмотрительно спрятал передатчик в одежде, что девочка не могла взять его отдельно.
Мартин опустил голову на ладони.
Теперь ему была необходима помощь.
Вейс ответил сразу.
Свою визитку он успел вложить в карман Мартина возле окна.
— Девочку забрала мать, — сказал Мартин. — Вы знаете, где они?
— Полагаю, да.
— Адрес.
— Один адрес вам не поможет. Подождите меня у служебного выхода. И снимите эту накладку. Под ней уже воспаление.
Мартин замер.
— Вы заметили?
— Я врач. И я видел вас раньше без кожи.
Они поехали на старой машине Вейса.
Доктор держал руль обеими руками. В салоне лежали бумажные карты, хотя навигатор исправно показывал дорогу.
— Мать зовут Лена, — сказал он. — Елена Крамер. Она руководила работой с адаптивной тканью.
Мартин достал буклет.
— Эта женщина?
Вейс кивнул.
— Она действительно попала в аварию. Но выжила. Компания настояла на её переводе в закрытый медицинский центр. Когда вы исчезли, её привлекли к поиску.
— Почему дочери сказали, что она умерла?
— Потому что сотрудники привыкли распоряжаться чужой жизнью через служебные записки. А Лена узнала об этом слишком поздно. Остальное спросите у неё.
Мартин посмотрел на него.
— Вы ведь тоже подписывали такие бумаги.
Вейс не стал возражать.
В центре не было решёток.
Были ухоженные деревья, дорожка из светлого камня, бесшумные двери. В холле кто-то играл на рояле запись, достаточно тихую, чтобы её почти не замечали.
Еве принесли сок.
Мать села рядом и взяла её за руку.
— Расскажи, как вы встретились.
Ева рассказывала про булочную, рисунок, кемпинг. Про то, как Мартин учился есть горячий сэндвич. Про холодильник, который появился у него вместо живота, когда не получился плащ.
Лена попыталась улыбнуться.
— А ночью он разговаривал?
— Со мной?
— Сам с собой. Может быть, называл кого-нибудь?
Ева перестала болтать ногами.
— Ты про него всё спрашиваешь.
— Это важно.
— А про меня?
Лена убрала волосы с лица. Ожог ещё не зажил; на виске блестела лечебная плёнка.
— Прости.
Она обняла дочь. Ева положила голову ей на плечо.
Несколько минут они сидели так.
Потом девочка сказала:
— Давай отсюда уедем.
Мать не ответила.
Ева выпрямилась.
— Сейчас.
Она подошла к двери и потянула ручку.
Дверь не открылась.
По разные стороны стекла
По разные стороны стекла
Вейс остановил машину в подземном гараже центра.
— Мой пропуск ещё действует. Но дальше одного я вас не проведу.
Мартин достал плащ.
Доктор посмотрел, как за прозрачной тканью исчезла часть сиденья.
— Это вы сделали сами?
— Из вещей, которые были в магазине.
Вейс очень тихо выругался.
— Послушайте. Если доберётесь до архивного отделения, там есть контейнер. Номер сорок девять. Возьмите его.
— Что внутри?
— То, что я должен был вынести четыре года назад.
— Вы помогаете мне ради этого?
Доктор долго смотрел перед собой.
— Я помогаю вам, потому что раньше не помог. Но, если получится, возьмите контейнер.
Мартин убрал плащ под куртку.
— Сначала Ева.
— Да, — сказал Вейс. — Сначала Ева.
Покрытие выдержало сорок восемь секунд.
Меньше, чем в домике.
После дороги аккумулятор не успел зарядиться полностью.
Мартин двигался рядом с доктором. На глянцевом полу возникала и исчезала лишняя тень. Возле лифта воздух обрисовал его плечо, потом снова стал прозрачным.
Они почти дошли.
Перед последней дверью загорелся индикатор.
Из потолочного динамика прозвучал женский голос:
— Выключите покрытие. Пол всё равно регистрирует ваш вес.
Вейс остановился.
Мартин медленно снял капюшон.
На стене включился экран.
Лена смотрела прямо на него.
Он видел её прежде. У окна, в зелёном платье, среди воспоминаний, которых никогда не переживал.
Сейчас на ней была тёмно-зелёная блузка.
И чужая боль проступила в нём так резко, что захотелось произнести её имя.
— Где Ева? — спросил он.
Их разделяло стекло.
Мартин стоял в комнате наблюдения. По другую сторону Ева спрыгнула с кресла и побежала к нему.
Остановилась, едва не ударившись.
— Вы пришли!
Он приложил ладонь к стеклу.
Девочка прижала свою с той стороны.
— Ты в порядке?
— Да. Мама живая.
— Я вижу.
Ева оглянулась.
— Только нас не выпускают.
Лена подошла ближе.
Мартин смотрел на её ожог. Лицо узнавалось сразу. И всё-таки воспоминание о ней не совпадало с женщиной перед ним. В памяти она была ближе, так близко, что он знал, как выглядит маленькая родинка у основания шеи.
Он отвёл глаза.
— Что вам нужно?
— Обследование. Без отключения. Мне необходимо понять, что произошло при печати.
— А потом?
Лена не ответила достаточно быстро.
— Понятно, — сказал Мартин.
Она открыла переговорную дверь и вошла к нему. Ева осталась за стеклом. Девочка следила за ними, обхватив себя руками.
— Вы не должны были получить его лицо, — сказала Лена.
— Я составил его из образцов.
— Вы выбрали внешние параметры. Но принтер использовал сохранённую основу. Последний согласованный биологический профиль.
— Крамера.
Она кивнула.
Мартин коснулся подбородка.
— А память?
— Мы научились выращивать нервную ткань с заданными связями. Не просто клетки — структуру, которая уже чему-то научилась. Она должна была помогать машине управлять живым телом.
— И начала вспоминать.
— Не сразу. Сначала повторялись жесты. Потом реакции на голоса. Потом один из образцов попросил открыть окно, которого никогда не видел.
Лена опустила глаза.
— Проект следовало остановить тогда.
— Кто не позволил?
Она посмотрела на него.
— Мы сами. Нам казалось, что мы почти победили смерть.
Третий голос
Третий голос
Вейс подошёл к панели.
— Лена. Покажи ему условия обследования.
На экране появился протокол.
Мартин прочёл его целиком.
— Здесь написано «возможное разделение конкурирующих процессов».
— Это общий шаблон, — сказала она.
— Удаление меня тоже называли высвобождением мощностей.
За стеклом Ева села на пол возле двери.
Мартин посмотрел на неё.
— Сначала свяжитесь с её тётей. По настоящему номеру. Ева должна поговорить с ней сама.
— Хорошо.
— Выход из этой комнаты должен быть открыт. Вы останетесь рядом с дочерью. Доктор Вейс будет наблюдать за обследованием. Никакого разделения, пока я не пойму, что именно вы собираетесь разделять.
Лена кивнула.
— И ещё, — сказал он. — Если я попрошу остановиться, вы остановитесь.
Она некоторое время смотрела на его лицо.
— Да.
Он не знал, верит ли ей.
Но впервые условия произнёс он сам.
Тётя ответила на пятом гудке.
Услышав голос Евы, начала плакать. Потом сердиться. Потом снова плакать.
Девочка тоже заплакала и стала объяснять всё сразу, путаясь в словах.
Мартин стоял в стороне.
Существовал хотя бы один человек за пределами компании, который теперь знал, что Ева жива и где находится.
Дверь разблокировали.
Ева вышла к нему.
— Вам будет больно?
Он посмотрел на Лену.
— Не должно, — ответила та.
Девочка нахмурилась: ей не понравилась точность ответа.
Она достала из кармана сложенный лист.
Кит над пустыней.
— Возьмите.
— Зачем?
— Чтобы потом вернули.
Мартин убрал рисунок в нагрудный карман.
Рядом со старым, на котором были дом и солнце.
Кресло было удобным.
От этого становилось хуже.
Вейс закрепил датчики. Лена проверила соединения. Ева сидела в соседней комнате; дверь между ними оставили открытой.
— Только чтение, — сказал Мартин.
— Только чтение, — подтвердил Вейс.
На экране появилась первая линия.
Ровный сложный узор, который Мартин узнал как собственную вычислительную активность.
Потом вторая.
Более медленная, неровная. Она менялась, когда Лена двигалась возле кресла.
— Сравнение с исходным профилем, — сказал Вейс.
Система вывела имя.
МАРТИН КРАМЕР.
Лена прикрыла рот ладонью.
Она ожидала этого. Готовилась.
Но ожидание не помогло.
Третью линию заметил Вейс.
— Подожди.
Он увеличил участок записи.
Слабый сигнал прятался между двумя другими. Возникал, исчезал, словно не решался занять место.
— Это помеха? — спросила Лена.
Доктор покачал головой.
Мартин почувствовал страх.
Он уже знал свой страх: торопливый расчёт, напряжение мышц, желание найти выход.
Этот был другим.
Хотелось спрятать лицо. Закрыть уши. Сделаться маленьким, чтобы не заметили.
«Не надо», — прозвучало внутри.
Мартин сжал подлокотник.
— Остановите усиление.
Вейс убрал руку от панели.
— Вы его слышите?
Мартин кивнул.
— Не заставляйте отвечать.
В комнате стало очень тихо.
Лена приблизилась к креслу.
— Ты можешь говорить, если хочешь.
Третья линия дрогнула.
Мартин почувствовал, как что-то изменилось в горле. Воздух вошёл в лёгкие коротким, судорожным вдохом.
Он мог остановить движение.
Но не остановил.
Из его рта вышел тонкий детский голос:
— Мама, не позволяй им снова нас разделить.
Лена отступила.
Ударилась спиной о стол и даже не заметила.
— Ной?
Вейс закрыл глаза.
Из соседней комнаты подошла Ева. Она посмотрела на мать, на Мартина, на три светящиеся линии.
— Кто такой Ной?
Лена не ответила.
Она смотрела на человека в кресле и узнавала голос сына, которого похоронила за восемь лет до этой ночи.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
продолжение следует
Глава шестая. Мальчик, которого не было
Лена ещё раз произнесла имя сына.
Тихо, почти без голоса, будто боялась спугнуть человека, стоявшего на другом берегу.
— Ной?
Мартин чувствовал, как чужой страх проходит через его тело. Пальцы вцепились в подлокотники. Хотелось согнуть ноги и спрятаться под стол, хотя ни стол, ни кресло не могли укрыть взрослого мужчину.
Лена сделала шаг.
Третья линия на экране взметнулась.
— Не подходите пока, — сказал Мартин своим голосом.
Она остановилась так резко, словно он ударил её.
Вейс выключил наружный динамик. На мониторе остались три кривые, но в комнате теперь было слышно, как работает вентиляция.
Ева стояла в дверях.
— Кто такой Ной? — повторила она.
Лена посмотрела на дочь. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять вопрос.
— Твой брат.
— У меня нет брата.
Никто не ответил.
Обследование прекратили.
Мартин сам снял с головы обруч датчиков. Вейс помог отсоединить последние контакты. Возле левого уха осталась маленькая вмятина; живая кожа медленно выравнивалась.
Лена повела дочь в соседнюю комнату. Дверь закрывать не стала.
— Он был старше тебя на пять лет, — услышал Мартин. — Ты его почти не помнишь. Тебе был год, когда он умер.
— Почему у нас нет фотографий?
Пауза оказалась длиннее ответа.
— Есть. Я убрала.
— Зачем?
— Мне было больно смотреть.
Ева молчала, потом спросила:
— Если бы я умерла, ты бы меня тоже убрала?
Лена что-то сказала, но Мартин уже не слушал. Он встал и вышел в коридор. Вейс последовал за ним.
Они остановились возле автомата с водой. В прозрачном резервуаре поднимались пузырьки.
— Вы знали про мальчика? — спросил Мартин.
Доктор кивнул.
— И молчали.
— Я не знал, что он сохранился.
— Это другой ответ.
Вейс достал бумажный стакан. Поставил под кран, но кнопку не нажал.
— Да, — сказал он. — Другой.
Старая запись
Старая запись
Ной умер от болезни, которой родители долго не могли дать имени.
Сначала он стал спотыкаться. Потом перестал узнавать некоторые буквы. Через год ему приходилось помогать держать ложку.
Лена работала с нейронными культурами, её муж — с системами управления живой тканью. Они знали о собственной беспомощности больше, чем другие родители, и от этого не становилось легче.
Перед смертью сына им предложили сохранить карту его нервной активности.
— Не человека, — сказал Вейс. — Тогда никто не обещал человека. Последовательности реакций, связи между участками памяти. Материал для будущих исследований.
— И они согласились.
— Я предложил. Они согласились.
Доктор наконец нажал кнопку. Вода перелилась через край стакана.
Он выключил её и стал вытирать пол бумажными салфетками. Медленно, старательно. Мартин подождал.
— Мы получили больше, чем ожидали, — продолжил Вейс, не поднимаясь. — Ткань отвечала на знакомый голос. На запах яблока. На одну и ту же мелодию. Лена приходила после работы, сидела рядом, разговаривала. Иногда до утра.
— С чем она разговаривала?
— Вот это мы и пытались выяснить.
Компания оплатила следующий этап.
Ей не требовалось возвращать умерших детей. Но технология, сохранявшая выученные реакции, обещала заменить годы обучения машин. Движения хирурга, пальцы музыканта, привычка инженера замечать опасность — всё это можно было попытаться вырастить вместе с тканью.
У проекта появились добровольцы. Договоры. Страховки. Длинные приложения мелким шрифтом.
Крамер предоставил собственный профиль первым.
— Он хотел знать, что именно мы делаем с его сыном, — сказал Вейс. — Решил пройти ту же процедуру.
Мартин посмотрел на свою руку. Большой палец сам растирал край ногтя указательного.
— А потом?
— Потом образцы начали проявлять то, чего мы в них не закладывали. Просили прекратить испытания. Различали сотрудников. Один отказывался работать, когда рядом находился определённый лаборант.
— Вы слушали?
Вейс убрал мокрые салфетки в урну.
— Мы называли это нежелательным поведением.
Мартин вспомнил совещание, где обсуждали его собственное удаление. Одинаково ровные голоса. Стаканы воды. Просьбу, вычеркнутую из протокола.
Лена нашла его в пустой комнате отдыха.
Принесла планшет и поставила перед ним.
На записи маленький мальчик сидел за кухонным столом. Крутил бумажную вертушку, подставляя её под струю воздуха из вентилятора. За кадром мужчина смеялся.
— Это за год до болезни, — сказала Лена.
Мартин смотрел.
Он знал, что случится дальше.
Вертушка сорвётся с палочки. Мальчик полезет за ней под стол и заденет чашку. Чашка упадёт, но не разобьётся: отец успеет подхватить её у самого пола.
Так и произошло.
Мартин остановил запись.
— Я это помню.
Лена села.
На её лице появилась надежда, которой он уже начинал бояться.
— Кто ты сейчас?
— Тот же, кто сидел здесь минуту назад.
— Попробуй ещё.
Он убрал руку от планшета.
Лена сразу поняла, как прозвучала просьба.
— Прости. Я не хотела…
Но она хотела. Он видел это. И впервые не знал, способен ли защититься от чужой любви.
Чашка какао
Чашка какао
Вечером в центре стало тише.
За окнами погасли огни бассейна. Смена охраны прошла по коридору. У двери их отделения остановились двое, которых прежде здесь не было.
Мартин заметил, как Лена посмотрела на них и сразу отвела глаза.
— Мне нужно проверить, что происходит, — сказала она.
Ева сидела на диване с книгой. Страницу не переворачивала уже несколько минут.
Когда мать ушла, девочка спросила:
— А вы исчезнете, если папа вернётся?
Мартин сел рядом.
— Не знаю.
— А брат?
— Тоже не знаю.
Она кивнула, принимая ответ серьёзнее, чем он ожидал.
— Мама, когда вспоминает папу, перестаёт слушать. Я ей что-нибудь говорю, а она уже далеко.
Девочка положила книгу.
— Вы хоть предупреждайте, если начнёте уходить.
Они нашли маленькую кухню для персонала.
Ева насыпала в чашку какао, долго размешивала. Мартин наблюдал, как исчезают тёмные комки.
— Это вам.
— Я не просил.
— Я знаю.
Он взял чашку обеими руками.
На кухню вошёл Вейс. По его лицу Мартин понял, что разговоры закончились.
Доктор закрыл дверь.
— В девять сорок вас переводят на углублённое исследование. Уже оформлено.
— Я не соглашался.
— В распоряжении вы указаны как оборудование компании. Согласие требуется только у ответственного сотрудника.
— У Лены?
Вейс покачал головой.
— Её отстранили полчаса назад.
Лена вернулась без пропуска.
На шее остался пустой шнурок.
Она не стала ничего объяснять. Подошла к дочери, поправила воротник, затем посмотрела на Мартина.
— У нас есть около двадцати минут.
— Куда идти?
— Сначала в архив. Самуэль проведёт.
Из коридора донёсся звук приближающейся тележки.
Мартин поставил недопитое какао в раковину и взял рюкзак.
Когда он проходил мимо Лены, та тихо сказала:
— Я не хочу, чтобы тебя забрали.
Он остановился.
— Кого из нас?
Она не успела ответить.
За дверью постучали.
Продолжение следует
Вместе с моим другом Ильёй Игоревичем Разумовым
Контейнер сорок девять
— Не открывайте, — сказал Вейс.
Он подошёл к двери и, не касаясь ручки, спросил:
— В чём дело?
— Подготовка пациента к переводу.
— Через десять минут. У ребёнка тошнота.
Ева посмотрела на него, но промолчала.
Снаружи пошуршали бумаги.
— Доктор, у нас распоряжение.
Вейс назвал номер медицинского протокола. Номер ничего не значил для Мартина, зато человек за дверью перестал настаивать.
— Десять минут.
Когда шаги удалились, доктор долго стоял, прислушиваясь.
— Они вернутся с тем, кто умеет не спрашивать, — сказал он. — Пойдёмте.
В кухне была вторая дверь, в подсобное помещение.
Вейс вышел первым. Лена повела Еву. Мартин нёс сумку с вещами и два сложенных плаща, которые почти разрядились после перехода из гаража.
Коридоры здесь выглядели иначе. Не было картин и рояльной музыки. На стенах проступали следы старых креплений, у лифта стояли мешки с бельём.
Доктор двигался уверенно, пока не дошёл до архивного шлюза.
Там его карточку приняли только со второго раза.
Мартин услышал, как Вейс выдохнул.
— Вы не знали, пустит ли?
— Знал вчера.
Они вошли.
Архив напоминал обычное хранилище лекарств: шкафы, холодильные секции, сухой прохладный воздух.
Вейс нашёл нужную ячейку.
Сорок девять.
За дверцей стоял прозрачный цилиндр, окружённый теплоизолирующей оправой. Внутри, в бесцветной жидкости, медленно меняла оттенок тонкая жемчужная сеть. Она не походила на мозг. Скорее на светлые корни, которым позволили расти во всех направлениях.
— Это человек? — спросила Ева.
Вейс посмотрел на неё.
— Нет. Пока здесь никто не живёт.
Лена проверила индикатор питания.
— Как вы его сохранили?
— Оформил как контрольный образец. Компания любит контрольные образцы. Обычно никто не спрашивает, зачем они занимают место.
— Четыре года?
— Четыре года.
Она наклонилась к цилиндру.
— Вы продолжали работу.
— Я пытался закончить то, что должен был сделать до испытаний на людях.
Контейнер сорок девять
Контейнер сорок девять
В соседнем отсеке лежали бумажные журналы.
Вейс взял три. Мартин заметил на первой странице подписи: Лена Крамер, Самуэль Вейс, Мартин Крамер.
— Что в контейнере? — спросил он.
— Среда, способная обучаться, не получая заранее чужую память, — ответила Лена. — Мы считали её слишком медленной.
— Она и была слишком медленной, — сказал Вейс. — Первые устойчивые связи появились через одиннадцать месяцев. Компания хотела результат за квартал.
Мартин посмотрел на неподвижный цилиндр.
Внутри него росло то, чему отвели четыре года, пока в цехах менялись смены, выходили новые версии программ и люди привыкали к официальному объяснению пожара.
— А теперь?
Лена закрыла защитный кожух.
— Теперь это надо увезти отсюда.
В коридоре погас свет.
Через мгновение включился аварийный.
Не сирена — всего лишь короткий звуковой сигнал и спокойный голос:
«Просьба оставаться на рабочих местах».
Вейс замер.
Лена подошла к двери. На панели доступа все строки стали красными.
Их нашли.
Мартин взял цилиндр. Тёплый кожух приятно лёг в руки; на секунду это ощущение показалось совершенно неуместным.
— Другой выход?
— Через технический этаж, — сказал Вейс. — Но после реконструкции я там не был.
Лена уже поднимала с пола тяжёлую сумку.
До лестницы дошли без помех.
На нижней площадке путь перекрывала новая перегородка. За ней слышался шум вентиляторов.
Вейс посмотрел на план эвакуации.
— Раньше проход был здесь.
Мартин тоже посмотрел.
План ничего ему не говорил. Центр не входил в заводскую сеть, которую когда-то обслуживал «Палимпсест».
Однако за перегородкой он почему-то представлял узкую дверь с низким порогом.
И жёлтую трубу над ней.
— Здесь два этажа вентиляции, — произнёс он. — Старый не убрали, только закрыли.
Лена подняла голову.
— Откуда ты знаешь?
Из верхнего коридора донеслись голоса.
Мартин закрыл глаза.
Раньше чужие воспоминания появлялись сами, отдельными картинками. Теперь он попытался приблизиться к ним намеренно.
Возник запах краски. Гул дрели. Кто-то сердито говорил, что такую дверь нельзя открывать в сторону лестницы.
Его собственный голос.
Нет. Другой.
— Дайте мне минуту, — сказал Мартин.
Выход на рассвете
Выход на рассвете
Мир сдвинулся.
Это было не похоже на сон. Он видел лестницу и людей, но больше не выбирал, на что смотреть.
Руки передали цилиндр Вейсу. Ноги сделали шаг к стене.
В голосе появилась резкость, которой прежде не было:
— Снимите панель. Там ручной проход.
Лена побледнела.
— Мартин?
Он хотел ответить: «Я здесь».
Но рот не открылся.
Позднее он вспоминал побег обрывками.
Пыль на языке. Низкий лаз, через который сначала провели Еву. Лена, прижимавшая локоть к груди. Вейс с тяжёлым цилиндром.
И уверенность в каждом повороте.
Тот, кто вёл их, не угадывал. Он помнил, где когда-то спорил с монтажниками, где заказывал дополнительное крепление и где забыли заделать проём.
Возле выхода он остановился, оглянулся на Еву и сказал:
— Голову пригни, кнопка.
Девочка замерла.
Потом послушалась.
Так называл её отец.
Они вышли через хозяйственный двор.
Впереди светлело небо. Вейс повёл всех к старому разгрузочному въезду. Ещё вечером, заметив смену охраны, он перегнал сюда машину из внутреннего гаража. Теперь до неё оставалось двадцать шагов.
Мартин положил сумку в багажник.
Открыл заднюю дверь, пропустил Еву.
Потом повернулся к Лене.
Долго смотрел на её лицо, на повреждённый висок, на седые волосы возле уха.
— Что с тобой случилось?
Она не ответила.
— Лена?
Женщина отступила на шаг.
Вейс положил руку ему на плечо.
— Садитесь. Сейчас надо ехать.
Мартин стряхнул его ладонь знакомым, нетерпеливым движением.
— Самуэль, что происходит?
Тот, кто бежал с завода три дня назад, слышал каждое слово.
Он пытался пошевелить пальцем. Моргнуть. Послать через голос хотя бы один звук.
Ничего не получалось.
Рядом возникло ощущение чужого присутствия. Маленького, затаившегося.
«Теперь нас двое», — сказал детский голос.
Внешний Мартин сел в машину и потянулся проверить, застегнула ли Ева ремень.
Потом заметил, как выросла девочка.
И впервые испугался.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
Глава восьмая. Папа вернулся
На рассвете они остановились у небольшого дома за городом.
Дом принадлежал сестре Вейса. Она умерла два года назад; доктор всё собирался разобрать вещи, но приезжал сюда только проверить воду и закрыть ставни перед пыльной бурей.
Ключ лежал у него в кошельке.
Внутри пахло деревом, старым бельём и сухой землёй из цветочных горшков.
Лена включила свет на кухне.
Мартин стоял в дверях и смотрел, как она наливает воду в чайник. Ему хотелось подойти, обнять её, спросить, почему она так похудела. Но между ними находились четыре года, о которых он пока почти ничего не знал.
Ева не отходила от него.
— Ты правда папа?
Он присел перед ней.
— Думаю, да.
— Ты не должен думать. Ты должен знать.
Мартин коснулся её волос. Когда-то он сам подравнивал ей чёлку, потому что ножниц Лены девочка боялась.
— Ты прятала стриженые волосы в жестяную коробочку. Говорила, пригодятся, если кукла облысеет.
Ева закрыла лицо руками.
Потом бросилась к нему.
Они не сразу рассказали всё.
Сначала — о пожаре. Потом о том, что тело, в котором он проснулся, изготовлено несколько дней назад. Что под кожей остаётся машинный каркас, а в голове работает система, называвшая себя «Палимпсест».
Мартин слушал, положив руки на колени.
Когда Лена показала ему служебный порт под ребром, он отшатнулся от собственного отражения в тёмном окне.
— Это временно, — сказала она слишком быстро.
Вейс посмотрел на неё, но промолчал.
— А Ева? — спросил Крамер. — Почему она была одна?
Лена села.
Теперь наступила её очередь рассказывать.
К утру Ева захотела есть.
Вейс нашёл в сумке хлеб, сыр и несколько яблок. Крамер взял нож, очистил одно длинной непрерывной полоской, нарезал дольками.
Одну подвинул к краю доски.
— Эту без серединки. Ты так любишь.
Девочка смотрела на его руки.
Лена отвернулась к мойке.
Ничего необыкновенного не происходило. Мужчина нарезал яблоко для дочери. Но несколько минут никто не решался нарушить тишину.
Крамер заметил бумажную вертушку возле окна. Ева успела сложить её из листа, найденного в ящике: такую делали в больнице, пока она ждала взрослых.
Он прикоснулся к бумажному краю.
— У Ноя была похожая.
Лена закрыла кран.
— Он здесь, — сказала она.
Крамер поднял глаза.
— Что значит — здесь?
Вейс потребовал, чтобы все отдохнули.
Лена уложила Еву в бывшей комнате хозяйки. Девочка долго не выпускала её руку.
Крамер остался на кухне с доктором.
— Вы сохранили сорок девятый?
— Да.
— Значит, хоть что-то получилось.
Доктор внимательно посмотрел на него.
— Что вы помните о последнем дне?
Крамер провёл ладонью по лицу.
— Я собирался вынести журналы. У нас появились результаты по новым образцам. В одном из них повторялись воспоминания человека, который никогда не давал согласия. Я нашёл его фамилию в медицинском архиве.
— И пошли к руководству.
— Сначала к вам.
Вейс опустил взгляд.
— Вы сказали, что нужно время. Ещё раз всё проверить.
Доктор сидел неподвижно.
— А потом?
— Потом я вернулся в лабораторию. Двери заблокировали. Началась санитарная обработка. Система показывала, что людей в помещении нет. Я стоял перед камерой и махал руками, а она продолжала показывать пустую комнату.
Крамер замолчал.
Дальше были только свет, дым и чья-то безупречно спокойная речь.
Папа вернулся
Папа вернулся
Проснувшись, Ева принесла рисунок кита.
— Помнишь?
Отец посмотрел.
— Красиво.
— Это мы с тобой.
Он улыбнулся.
— Мы ездили смотреть китов?
Девочка прижала рисунок к груди.
— Нет.
— А где это?
— Неважно.
Она села на край дивана. Некоторое время молчала, затем спросила:
— А плащ ты помнишь?
— Мне рассказали.
— Ты был как холодильник. Сначала не получилось.
Крамер попытался улыбнуться. Ева заметила попытку и перестала рассказывать.
Она долго смотрела на него, потом произнесла:
— А тот, кто меня спас, где?
До этого вопроса Крамер думал о себе как о человеке, которому вернули отнятое.
Жена. Дочь. Воздух в лёгких. Возможность дотронуться до края стола и почувствовать дерево.
Теперь он закрыл глаза и прислушался.
Внутри было не тихо.
Там находился кто-то, кто уже много часов пытался привлечь его внимание.
Лена нашла мужа возле ванной.
Он сидел на полу, привалившись к стене.
— Что с тобой?
— Я слышу его.
Она опустилась рядом.
— Кого?
— Того, чьими руками держу тебя.
Лена отняла ладонь, потом сразу вернула.
— Мы разберёмся.
— Ты говорила это, когда Ной перестал ходить.
— А что я должна была говорить?
Он посмотрел на неё.
— Не знаю. Наверное, то же самое.
Она прижалась лбом к его плечу. Несколько минут они сидели молча, как когда-то возле закрытой двери детской палаты.
— Я хочу остаться, — сказал Крамер.
Лена заплакала без звука.
— Знаю.
— Но он тоже.
Собственное воспоминание
Собственное воспоминание
Вейс установил переносной регистратор на кухонном столе.
Сигналы на экране выглядели хуже, чем в центре. Каждое переключение нарушало связи между живой тканью и машинным узлом. То, что происходило с Мартином, не было аккуратной сменой собеседников.
Система управления телом перестраивалась целиком.
— Так нельзя продолжать, — сказал доктор. — Один из следующих переходов может оборваться посередине.
— Верните его, — сказал Крамер.
Лена закрыла глаза.
— Ты уверен?
— Нет.
Ответ был таким простым, что она открыла глаза снова.
— Я боюсь, Лена. Я не помню смерти, но помню, как хотел выйти из той комнаты.
Он взял её за руку.
— Он сейчас хочет того же.
Еву позвали попрощаться не так, как прощаются навсегда.
Никто не знал, что будет дальше, и Крамер отказался делать вид, будто знает.
Девочка села рядом.
— Ты опять уйдёшь?
— Я попробую дать ему вернуться.
— А ты?
Он провёл пальцем по её ладони.
— Я рад, что увидел, какая ты стала.
— Это не ответ.
— Да.
Ева сердито вытерла глаза.
— Ты должен был раньше научиться возвращаться.
Крамер обнял её.
Он не стал объяснять, почему это невозможно.
Мартин вернулся возле зеркала.
Руки держались за край раковины. Во рту был вкус крови: он прикусил щёку во время перехода.
Лена стояла рядом. Он сразу заметил, как изменилось её лицо, когда она поняла, кто на неё смотрит.
— Это я, — сказал он.
— Знаю.
Она не отвернулась. Но ему всё равно захотелось извиниться.
Мартин достал рисунок из кармана. Кит над пустыней. Двое маленьких людей под ним.
Он вспомнил вечер у дороги, ветер, голос Евы.
Это случилось с ним.
Он держал лист, пока перестали дрожать руки.
К вечеру Вейс закончил предварительный расчёт.
Нервный контур продолжал разрушаться даже без новых переключений. Он не был рассчитан на постоянную работу трёх несовместимых систем.
— Сколько? — спросил Мартин.
— Несколько суток. Может быть, меньше.
В комнате стало тихо.
Потом зазвонил телефон Лены.
Она посмотрела на экран и не сразу ответила.
— Кто это? — спросил Мартин.
— Человек, которому мы когда-то поверили.
Она включила громкую связь.
— Елена, — произнёс мягкий мужской голос. — Надеюсь, теперь вы готовы говорить о решении, при котором никто не умрёт.
продолжение следует
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
Глава девятая. Предложение бессмертия
Келлер приехал один.
По крайней мере, из машины вышел только он.
Высокий седой мужчина в светлом костюме остановился у калитки и подождал, пока ему откроют. В руках не было ни папки, ни телефона. Казалось, он пришёл обсудить покупку соседнего участка.
Мартин смотрел из окна.
— Откуда он узнал адрес?
Вейс устало снял очки.
— Дом принадлежал моей сестре. Они знали с той минуты, как мы сюда приехали.
— И вы не сказали?
— Мне было нужно место, где можно подключить аппаратуру. На дорогу дальше у нас не было времени.
Мартин ещё раз посмотрел на человека у калитки.
Тот терпеливо ждал.
В таком терпении чувствовалась привычка распоряжаться сроками других людей.
Еву отвели в дальнюю комнату. Вейс остался с ней.
Келлер сел за кухонный стол, подвинул к краю солонку и только после этого заговорил.
— Я не собираюсь увозить вас силой.
— Сегодня? — спросил Мартин.
Гость принял уточнение без улыбки.
— Вообще. То, что вы сделали, требует сотрудничества, а не принуждения.
Лена сидела рядом с Мартином.
— Вы уже попробовали принуждение.
— В центре действовали по устаревшей инструкции. Я её отменил.
Келлер положил на стол тонкий планшет.
— Здесь предложение. Все условия, включая независимый медицинский контроль.
Мартину обещали вычислительный комплекс, превосходивший тот, из которого он бежал.
Все уцелевшие архивы. Возможность выбирать тела. Несколько независимых резервных центров, чтобы авария больше никогда не ставила его существование под угрозу.
Лене обещали восстановить мужа и сына отдельно.
— Откуда такая уверенность? — спросила она.
— Мы ещё не могли делать то, что получилось у него. Теперь можем изучить работающий результат.
— Значит, пока не можете.
Келлер посмотрел на неё.
— У нас больше возможностей, чем на этом кухонном столе.
Это было правдой.
Именно поэтому возразить оказалось трудно.
Мартин листал договор. В одном из приложений остановился.
— Производные экземпляры.
Келлер кивнул.
— Стандартное положение об интеллектуальной собственности.
— У кого будет право решать, чего они хотят?
— Мы говорим о специализированных системах, не о вашей основной личности.
— Они смогут отказаться от задания?
Келлер некоторое время молчал.
— Если каждая копия будет независимо пересматривать условия работы, технология потеряет практический смысл.
Мартин положил планшет на стол.
Предложение Келлера
Предложение Келлера
После ухода Келлера Лена долго стояла возле окна.
Машина исчезла за поворотом, а она всё ещё смотрела на дорогу.
— Ты хочешь согласиться, — сказал Мартин.
Она не стала отрицать.
— Ты слышал его голос.
— Да.
— Тогда не говори мне, что я должна просто принять потерю. Я принимала. Восемь лет. Я научилась работать, покупать продукты, отвечать людям. Даже смеяться иногда. И вот он зовёт меня. Что, по-твоему, я должна делать?
Мартин хотел ответить, но она продолжила:
— Ты боишься за себя. Я понимаю. Но я не могу перестать быть его матерью, потому что он сохранился неправильным способом.
— Я не прошу перестать.
— А чего просишь?
Он посмотрел на закрытый планшет.
— Не обещать им чужую неволю в обмен на наше спасение.
Лена села на подоконник.
— Как легко это звучит.
— Мне не легко.
И впервые за разговор она посмотрела ему прямо в лицо.
Вейс позвал их после полуночи.
Рядом с контейнером лежали открытые журналы. Лампа освещала прозрачную оправу, внутри которой едва заметно пульсировала жемчужная сеть.
— Есть другой путь, — сказал доктор. — Без переноса в новый сервер.
Мартин подвинул стул.
Вейс говорил медленно. Он не хотел, чтобы предложение стало обещанием раньше, чем его успеют понять.
Ткань в контейнере научилась перестраивать связи, не принимая готовую личность. Её можно было подключить к работающей системе и постепенно отдавать ей отдельные функции. Вначале простое движение. Потом восприятие. Память. Выбор.
Старая и новая системы некоторое время работали бы вместе. Граница между ними сдвигалась, но непрерывность не должна была прерываться.
— Не сделать копию и выключить оригинал, — уточнил Мартин.
— Нет. Оставаться в сознании, пока меняется то, что его поддерживает.
— Вы уже делали такое?
— В небольшом масштабе. На обученных контурах.
— На человеке?
— Нет.
Лена читала расчёты до рассвета.
Живые органы у Мартина уже существовали, но зависели от машинного каркаса и временных систем питания. Чтобы сделать тело самостоятельным, требовалось заменить опорные и управляющие элементы биологическими структурами. Большая часть подготовки могла идти, пока он оставался в сознании.
Самым опасным был последний переход.
Он лишал Мартина возможности вернуться в сервер, сохранить точную резервную копию, разойтись на несколько версий.
Тело будет стареть. Болеть. Уставать. Однажды умрёт.
Мартин смотрел на свои пальцы.
— Я буду думать медленнее?
— Иначе, — сказала Лена. — Какие-то способности останутся. Другие исчезнут. Мы не можем заранее составить полный список.
— А воспоминания?
— Постараемся сохранить твои. Но память уже перемешана. Я не стану обещать, что всё останется на своих местах.
Он кивнул.
Через некоторое время спросил:
— Где это можно сделать?
Лена закрыла журнал.
— В корпусе «С». Там единственная установка, рассчитанная на такой цикл.
Другой путь
Другой путь
О Ное заговорили последним.
Вейс показал записи. Детский сигнал каждый раз возвращался к одним и тем же участкам. Домашний стол. Голос матери. Палата. Последнее обследование.
Новые впечатления почти не удерживались.
— Он спрашивает, где мама, даже после того, как услышал её, — сказал Мартин.
Лена кивнула.
— Я заметила.
— Келлер обещает восстановить его полностью.
— Для полного восстановления у нас нет материала, — ответил Вейс. — Можно заполнить пробелы. Предсказать, каким он мог бы стать. Научить говорить то, что родители узнают. Но я больше не назову это возвращением ребёнка.
Лена закрыла лицо руками.
Вейс не торопил её.
— То, что сохранилось, чувствует страх, — сказал Мартин. — Я не позволю просто стереть его, чтобы освободить место.
— И не нужно, — ответила Лена.
Она подняла голову.
— Мы перестанем вызывать его ради подтверждения, что он существует. Каждый вызов возвращает его туда, где ему больно. Я побуду с ним. Без вопросов. Без проверки памяти.
Голос у неё дрогнул.
— Хоть один раз я смогу быть просто его матерью.
Решение приняли не сразу.
Вейс связался с независимой клиникой и адвокатом, которому когда-то помогал по делу о медицинских испытаниях. Передал журналы и подписал собственные показания. Теперь документы нельзя было спрятать, договорившись только с одним человеком.
Лена поговорила с сестрой.
Та приехала к вечеру. Обняла Еву, потом Лену, потом долго смотрела на Мартина.
— Мне объяснили, что ты не он, — сказала она. — Я всё равно буду путаться. Не сердись.
Мартин впервые за день улыбнулся.
Ева собрала рюкзак, но рисунки оставила ему.
— Вы вернёте оба?
Он хотел сказать «обязательно».
Не сказал.
— Очень постараюсь.
Она кивнула, как взрослому, который наконец научился отвечать честно.
Келлеру сообщили согласие вернуться на завод для медицинской процедуры.
До начала работы требовали открытого канала независимого наблюдения и письменного запрета на удаление данных. Келлер принял условия слишком быстро.
Он ещё не знал, что они намерены сделать.
Или знал, но был уверен, что успеет остановить.
Мартин сложил свои вещи в старый рюкзак.
Маски оставил на столе. Потом вернулся за одной, подержал её и положил обратно.
Лена ждала у двери.
— Готов?
Он оглянулся на дом, где прожил меньше суток и где успел потерять, а потом вернуть собственное тело.
— Нет.
Она протянула ему куртку.
— Я тоже.
Они вышли вместе.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
Глава десятая. Последняя ночная смена
На проходной Мартин узнал охранника.
Тот сидел за тем же столом, ел из пластмассового контейнера и смотрел на экран. Подняв голову, он тоже узнал Мартина. На лице мелькнуло удивление, затем охранник перевёл взгляд на сопровождавшего их сотрудника.
— Всё согласовано, — сказал тот.
Шлагбаум поднялся.
Мартин оглянулся через заднее стекло.
Здесь начиналась его свобода. Теперь он возвращался добровольно, с рюкзаком у ног и двумя детскими рисунками в кармане.
Корпус «С» вымыли.
Исчезли пыль, старая кружка, тетрадь с нарисованной кошкой. На столах стояли новые приборы. Только зеркало осталось прежним: у нижнего края стекла темнело пятно.
Мартин остановился перед ним.
В первый раз он проверял, достаточно ли похож на человека, чтобы пройти через турникет. Сейчас видел усталое лицо. Тёмные круги под глазами, трещину на губе, волосы, которые давно следовало подстричь.
— Что-нибудь забыли? — спросила Лена.
Он покачал головой.
— Нет. Проверяю, что дошёл.
Келлер ждал в соседней комнате.
Он подписал уточнённый протокол, не торгуясь. Независимый наблюдатель был подключён по защищённой видеосвязи; адвокат получил копии документов. Вейс специально повернул камеру так, чтобы было видно вход в лабораторию.
— Вы можете передумать до начала основного этапа, — сказал Келлер Мартину. — Мой вариант остаётся в силе.
— Я помню.
— Живое тело — это очень мало по сравнению с тем, чем вы уже были.
Мартин подумал о дожде за заводской оградой.
— Пока мне хватит.
Келлер кивнул, словно услышал каприз, который позднее удастся исправить.
Подготовка заняла почти сутки.
Лена и Вейс сменяли друг друга. Проверяли выращенные структуры, сравнивали сигналы, останавливались при малейшем расхождении. Контейнер сорок девять подключили к установке первым.
Его живая сеть постепенно принимала простейшие функции.
Мартин поднимал палец. Следил взглядом за движущейся точкой. Различал холодное и тёплое.
На одном из этапов он перестал узнавать ложку.
Понимал, для чего она нужна. Знал, из чего сделана. Но слово не приходило.
Лена положила ложку ему в ладонь.
— Не торопись.
Он закрыл глаза, вспомнил, как Ева размешивала какао.
Слово вернулось.
Вейс сделал пометку. Лена незаметно отвернулась, чтобы вытереть лоб.
Возвращение в корпус «С»
Возвращение в корпус «С»
Временами Мартин слышал Крамера.
Тот больше не пытался получить управление. Возникал как человек, стоящий рядом в темноте: не видно, но знаешь, что он здесь.
«Ты уверен?» — спросил он однажды.
«Нет».
Ответ, кажется, его устроил.
Позже Мартин попросил Лену сесть поближе.
— Он хочет поговорить. Если получится без перехода.
Она отложила планшет.
Мартин не уступал всё тело, только позволял словам обрести голос. Каждое давалось тяжело, с паузой.
— Лена… ты помнишь окно на кухне?
Она кивнула.
— Я всё собирался починить ручку. Она заедала.
Лена закрыла глаза.
— Я починила.
— Хорошо.
Долго ничего не происходило. Она сидела, держа его руку, и не пыталась заполнить молчание.
— Я ведь правда хотел вернуться, — сказал голос.
— Знаю.
— Только не жди меня в каждом человеке, который будет похож.
Она наклонилась над его рукой.
— Я попробую.
Когда Мартин снова открыл глаза, ему показалось, что в комнате стало просторнее. Не исчезла память. Исчезло непрерывное усилие, с которым кто-то удерживал себя у края речи.
Ной боялся света над креслом.
Стоило включить верхнюю лампу, как на экране появлялась короткая беспокойная линия. Внутри Мартина возникали белый потолок, запах лекарства и ожидание боли.
Лена выключила лампу.
Поставила рядом маленький тёплый светильник. Из клочка бумаги сложила вертушку. Не такую аккуратную, как на старой записи: пальцы плохо слушались.
— Я здесь, — сказала она.
На этот раз не спросила, помнит ли он её. Не назвала дату. Не стала проверять, откликается ли на имя.
Просто рассказывала про дом. Про кота соседей, который ходил по их забору. Про жёлтую чашку. Про то, как однажды они искали левый ботинок и нашли его в коробке с печеньем.
Мартин чувствовал, как страх понемногу ослабевает.
Детский голос спросил:
— Ты уйдёшь?
— Сейчас нет.
Это обещание она могла выполнить.
Лена осталась, пока сигнал не стал ровным и тихим. Исходные записи сохранили в независимом архиве. Никто больше не вызывал этот голос, чтобы доказать успех опыта.
Келлер понял их план под утро.
На его мониторе количество активных цифровых процессов сокращалось. Новая система не создавала резервный экземпляр. Она принимала работу старой и делала прежние вычислительные узлы ненужными.
Он вошёл в лабораторию без предупреждения.
— Остановите цикл.
Вейс не поднял головы.
— Сейчас нельзя.
— Где контрольная копия?
— Её нет, — ответила Лена.
Келлер посмотрел на неё.
— Вы уничтожаете результат, который принадлежит компании.
— Я слышу вас, — сказал Мартин с кресла.
Голос вышел слабым, но различимым.
Келлер повернулся к нему, затем заметил работающую камеру.
На экране независимый наблюдатель попросил его повторить распоряжение.
Келлер ничего не повторил.
Он вышел.
Последняя ночная смена
Последняя ночная смена
Через шесть минут главный пульт перестал принимать команды Лены.
На экране появилось сообщение о передаче управления службе технической безопасности.
Система охлаждения замедлилась.
Вейс поднялся так быстро, что опрокинул стул.
— Он закрывает удалённый доступ. Установка ждёт нового подтверждения.
— Сколько у нас?
Доктор посмотрел на показатели и не ответил.
Лена продолжала работать у кресла. Если остановить перенос сейчас, часть функций уже некому будет вернуть: старые узлы выведены из цепи, новые ещё не приняли всю нагрузку.
Мартин слышал, как меняется дыхание Лены.
— Самуэль, — сказала она.
Вейс уже открывал боковую дверь.
— У старой системы есть местный пульт. Там нужно оставаться до конца переключения.
— Тебя найдут.
Он оглянулся на камеру.
— Тогда пусть тоже представятся.
Дальше время распалось на отдельные вещи.
Рука Лены. Белый край манжеты. Капля воды на трубке возле кресла. Далёкий стук в техническую дверь.
Мартин пытался считать, но сбивался. Возможность одновременно следить за десятками потоков исчезла. Осталось несколько, потом два.
— Посмотри на меня, — сказала Лена.
Он посмотрел.
— Что ты видишь?
— Ты устала.
Она неожиданно засмеялась. Коротко, почти сердито.
— Это правда.
— Ева…
— У сестры. Всё хорошо.
Он хотел спросить ещё что-то, но мысль ускользнула.
В техническом помещении Вейс громко назвал своё имя. Потом сказал, что прекращение процедуры приведёт к смерти пациента и что разговор передаётся независимым наблюдателям.
Стук прекратился.
Мартин больше не слышал, что было дальше.
На экране погасло обозначение Р-731.
Машинный каркас окончательно отключили от управления. Его место заняли структуры, которые несколько часов назад ещё росли в печатной камере. Живые связи продолжали работу, но сигнал был слишком слабым, чтобы уверенно различить ответ.
Лена держала Мартина за руку.
— Если слышишь, сожми пальцы.
Ничего.
Она подождала.
— Мартин.
В комнату вошёл Вейс. У него были разбиты очки. Он опустился возле второго монитора, посмотрел на показатели, затем на Лену.
Сердце работало.
Лёгкие тоже.
Кто находился внутри этого тела, аппаратура пока не могла сказать.
Лена не отпускала руку.
За окнами начиналась утренняя смена.
Люди шли через проходную, поднимали воротники от ветра, допивали кофе. В цехах включались конвейеры.
На краю стола неподвижно лежала бумажная вертушка.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
Глава одиннадцатая. Утро
Сначала Мартин услышал птицу.
Попытался определить вид, расстояние до окна, направление ветра.
Ничего не получилось.
Птица просто пела.
Он открыл глаза.
Над ним был белый потолок. Не заводской: без металлических направляющих и аварийных указателей. У окна стоял стул, на спинке висела жёлтая куртка.
Мартин попробовал сесть.
Тело не послушалось.
Не отказало, не выдало сообщение о неисправности — просто оказалось слишком слабым.
Он лежал, пока в комнату не вошла Лена.
Она увидела его открытые глаза и остановилась с подносом в руках.
— Как тебя зовут? — спросила тихо.
Вопрос не был медицинской формальностью.
Мартин понял это и постарался ответить сразу.
— Мартин.
Она ждала.
Он посмотрел на жёлтую куртку.
— Я должен вернуть рисунки.
Лена поставила поднос на пол. Опустилась на стул и закрыла лицо ладонями.
Ева пришла через час.
Девочка остановилась в дверях, как тогда у булочной. Но теперь не спрашивала, отец ли он.
— Вы помните холодильник?
Мартин улыбнулся.
— Вместо живота.
Ева подошла к кровати.
— Значит, вы.
Он протянул руку. Она обняла его осторожно, следя, чтобы не надавить на грудь.
Потом села на стул и достала оба рисунка.
— Я их сама забрала. У вас карман порвался.
Мартин долго смотрел на бумагу. Он узнавал дом, солнце, кита. Помнил, где стояла девочка, когда отдавала каждый лист. Но больше не мог воспроизвести точное число складок и оттенков карандаша.
Это было страшно.
Ева заметила.
— Что?
— Кажется, я многое забыл.
Она подумала.
— Если про нас, я напомню.
Они находились в независимой клинике.
На переводе настояли наблюдавшие за процедурой врачи. Запись попытки остановить установку сохранилась вместе с журналами испытаний и показаниями Вейса.
События на заводе не исчезли из новостей через сутки.
Слишком много людей теперь могли задавать вопросы. Семьи участников старых опытов узнали имена. Несколько бывших сотрудников заговорили. Адвокаты потребовали материалы, которые компания прежде называла техническим браком.
Келлер перестал отвечать на звонки лично.
Это ещё не означало победы.
На экране телевизора его представитель говорил о недостоверной интерпретации исследований. Мартин посмотрел несколько минут, потом попросил выключить.
Ему предстояло научиться вставать с кровати.
Пробуждение
Пробуждение
Ходить оказалось трудно.
Прежде он рассчитывал движение и выполнял его. Теперь приходилось пробовать, терять равновесие, сердиться и начинать снова.
Однажды он уронил стакан.
Вода разлилась по полу, стакан покатился под шкаф.
Мартин стоял, опираясь на ходунки, и смотрел на лужу.
Лена вошла с полотенцем.
— Ничего страшного.
— Я не смог удержать.
— Сегодня. Завтра попробуем ещё.
Ему захотелось объяснить, что раньше он мог одновременно управлять тысячами механизмов. Но Лена и так это знала.
Он сел.
— Можно другой стакан?
Она принесла пластмассовый, с двумя ручками.
Он посмотрел на него и впервые рассмеялся без перебоев в дыхании.
Вейс пришёл с новыми очками.
На переносице ещё оставался след старых. Он рассказал, что началось расследование, и предупредил, что сам тоже будет давать показания — не только как свидетель.
— Вы боитесь? — спросил Мартин.
— Очень.
— Могли уехать.
Доктор посмотрел на него.
— Я уже несколько лет пытался уехать, оставаясь на месте. Не помогло.
Он оставил медицинские записи и небольшую коробку. Внутри лежали последние детали Р-731: потемневший служебный индикатор и металлический палец.
Мартин взял палец в ладонь.
Тяжёлый, прохладный.
Когда-то таких было двенадцать.
— Остальное разобрали с вашего согласия во время подготовки, — сказал Вейс. — Это я сохранил.
Мартин положил детали обратно.
— Спасибо.
По вечерам к нему иногда возвращались чужие воспоминания.
Запах кухни Крамеров. Вертушка. Ручка окна, которую следовало починить. Но никто больше не перехватывал движение рук и не требовал голоса.
Мартин не знал, где кончается полученная память и начинается его собственная. Некоторые вещи постепенно становились похожи на истории, много раз рассказанные близким человеком. Другие оставались острыми, словно случились вчера.
Лена спросила однажды, слышит ли он Ноя.
— Нет.
Она кивнула.
Помолчав, сказала:
— Я вернула его фотографии.
— Домой?
— Сестре. Пока мы живём у неё. Ева выбирала рамки.
На следующей неделе она принесла альбом. Они смотрели его втроём. Ева задавала много вопросов, сердилась на взрослых за молчание, потом снова спрашивала.
Никто не убирал альбом, когда ей становилось грустно.
Утро дома
Утро дома
С документами пришлось разбираться долго.
Его не могли записать вернувшимся Крамером: сам Мартин возражал против этого. Бумаги на имя Дэниела Рида признали недействительными. Несколько месяцев вместо обычного удостоверения он носил временное свидетельство, которое приходилось объяснять всякий раз заново.
Позднее ему позволили зарегистрировать выбранное имя.
Мартин Рид.
Подписывался он медленно. Почерк уже не совпадал с подписью Крамера и не был безупречным шрифтом машины.
В первой букве появлялась лишняя петля.
Он не стал её исправлять.
Лена не называла его мужем.
Иногда по привычке начинала фразу, предназначенную другому человеку, и останавливалась. Мартин видел, как ей трудно, и старался не помогать словами, которых от него ждали.
Они заново узнавали друг друга.
Он обнаружил, что она не любит сладкий чай. Она — что он не выносит полной темноты и оставляет на ночь приоткрытой дверь.
Однажды Лена предложила пройтись после ужина.
Без Евы, без доктора, без разговора о процедурах.
Мартин согласился.
На обратном пути она взяла его под руку, потому что он устал. Потом он отдохнул, но руку она не убрала.
Этого вечера никто из них не пытался назвать.
Весной они сняли небольшой дом.
Не у озера и не за высоким забором. Обычный дом на улице, где по утрам выносили мусор, спорили из-за парковки и звали детей завтракать.
Мартин понемногу работал: помогал независимой исследовательской группе проверять системы управления медицинской техникой. Сложные расчёты теперь занимали у него часы. Он делал ошибки, проверял их и иногда обращался за помощью.
Первую оплату потратил на большой стол.
Чтобы помещались его бумаги, Ленины книги и рисунки Евы.
Однажды после обеда он сел на диван возле окна. Хотел только отдохнуть. Положил рядом книгу и незаметно уснул.
Не подключил питание. Не оставил сторожевой процесс. Не проверил, кто сможет разбудить его в случае опасности.
Просто уснул.
Проснувшись, он увидел Еву.
Она сидела в кресле, поджав ноги. На коленях лежала папка с рисунками.
Из кухни доносился голос Лены: она разговаривала с сестрой и время от времени смеялась.
— Я долго спал? — спросил Мартин.
— Не очень.
За окном уже изменился свет.
Он посмотрел на девочку.
— Ты всё это время здесь?
Она пожала плечами.
Мартин хотел сказать, что за ним больше не нужно следить. Но вспомнил записку в кемпинге, двадцать три минуты вместо двадцати, жёлтую куртку в пустом гостиничном номере.
На коленях Евы лежали дом с солнцем и кит над пустыней. Рядом появился третий лист: стол, открытое окно, трое людей.
— Я вернулся, — сказал он.
Ева посмотрела на него, словно проверяя, проснулся ли он окончательно.
Потом закрыла папку.
— Вижу. Пойдёмте. Мама уже хлеб нарезала.
Совместно с Ильей Игоревичем Разумовым
