Повелитель линий

Вода На похоронах мужа Злата всё время смотрела вверх. В складке чёрного навеса собиралась вода. Ткань провисла над человеком с микрофоном, и теперь оттуда медленно вытягивался тяжёлый пузырь. Человек ничего не замечал. Он говорил об Артёме, о его редком умении держать слово, а Злата думала, что надо бы предупредить: ещё немного, и всё это окажется у него за воротником. Подойти, дотронуться до рукава. Она даже приготовилась сделать шаг. — Присядьте, — тихо сказал кто-то рядом. Перед ней уже стоял стул. Кремовая обивка была в мелких тёмных брызгах. Злата отрицательно качнула головой, и служащий, молодой, с покрасневшими от холода руками, убрал стул. Неловко, будто она отвергла не предложенное удобство, а его самого. Ей стало жалко его. Хотелось объяснить, что сидеть сейчас невозможно. Пока стоишь, хоть чем-то занят: держишь сумочку, переносишь вес с одной ноги на другую, следишь, чтобы каблук не ушёл в размокшую землю. Если сесть, придётся просто слушать. За спиной всхлипнула Лариса. Злата узнала её по тому, как та втягивала воздух перед каждым новым приступом плача. На свадьбе было то же самое. Тогда это раздражало: Лариса никак не могла успокоиться, фотограф ждал, Артём начал шутить. Теперь Злата хотела взять её за руку, но боялась повернуться и увидеть все остальные лица. — Он оставил после себя то, что невозможно измерить деньгами… Артём спросил бы: «Что именно?» Она почти услышала его голос. Он произнёс бы это без насмешки, даже доброжелательно, и стал бы ждать ответа. Обычно после такой паузы люди соглашались на менее торжественную формулировку. В последние дни Злата всё чаще узнавала мужа в собственных мыслях. При жизни это случалось реже. Фотографию выбрали с открытия гольф-клуба. Ему там сорок восемь, он ещё не набрал вес, а прищур кажется следствием яркого солнца. Злата стояла рядом, но для портрета её обрезали; на самом краю снимка оставалась полоска светлого платья. Она сразу её заметила и с тех пор не могла не смотреть. В тот день туфли стёрли ей пятки. В машине Артём спросил, почему она весь вечер была недовольна. Злата показала ногу. «Надо было другие надеть». Теперь у неё были другие туфли. Очень удобные, на невысоком каблуке. Женщина в магазине принесла их без лишних вопросов, как только узнала, для какого случая. Злата ещё поблагодарила за внимательность. Значит, даже к этому можно подготовиться: купить обувь, назначить время, проверить прогноз. Её затошнило. Она сосредоточилась на воде над головой выступавшего. Илья стоял за вторым рядом зонтов. Она не заметила, когда он пришёл. До этой минуты надеялась, что не придёт вовсе, но теперь испытала такое сильное облегчение, что стало стыдно. Хотелось оказаться рядом с ним. Просто встать подальше от микрофона и чужого сочувствия, положить ладонь ему на рукав. Он понял бы, почему она не плачет. Или по крайней мере не стал бы спрашивать. Илья был без зонта. Светлые волосы намокли и потемнели, прядь прилипла ко лбу. Злата помнила, как убирала её пальцами. Это воспоминание оказалось до нелепости телесным: холодная влажная кожа и тепло у виска. Он увидел, что она смотрит, и чуть выпрямился. Злата опустила глаза. В сумочке завибрировал телефон. Она расстегнула застёжку, заранее зная, что нельзя доставать его у гроба, и всё-таки достала. Следователь Серов спрашивал, сможет ли она приехать к четырём. Она написала: «Да». Ниже в списке оставался Артём. Последнее сообщение пришло в тот вечер: «Ты шарф оставила в машине». Шарф теперь лежал у неё дома. Лариса забрала его вместе с другими вещами и аккуратно сложила на стуле. Злата много раз открывала эту переписку. Ей казалось, что она пропустила что-то важное, что в обычных сообщениях про машину, счета, ужин уже должно быть предупреждение. Но там ничего не было. Человек спрашивал, когда доставят полки, просил передать номер, напоминал про шарф. Потом перестал отвечать. — Всё хорошо? — шепнула Лариса. Злата кивнула. От нелепости вопроса захотелось засмеяться, и она испугалась, что сейчас действительно засмеётся. Лариса положила руку ей на спину. В их кругу уже несколько месяцев случались неприятности, о которых старались говорить по отдельности. У Бориса — дела. У Марка — здоровье. У кого-то нервы, у кого-то тяжёлый период в семье. Люди встречались в клубе, интересовались новостями, советовали уехать на море. Злата и сама советовала. Теперь перед ней стоял гроб Артёма, и прежние разговоры казались непристойными, хотя тогда никто не знал, что нужно говорить иначе. Вода наконец перелилась через край навеса. Человек с микрофоном вздрогнул, отступил, прижимая к груди листок. Кто-то протянул ему платок. На несколько секунд все получили возможность заняться понятной бедой. Илья посмотрел вверх и едва заметно покачал головой. Этот жест Злата знала слишком хорошо. Он так смотрел на дверь, которую рабочие установили неправильно. Она даже предугадала, как сейчас чуть сдвинутся его брови. В тот вторник он сидел на краю кровати и застёгивал часы. Она спросила, сделал ли он что-нибудь. До похорон ей казалось, что она не может вспомнить ответ. Теперь, глядя на знакомое движение его лица, Злата поняла: слова она помнит. Просто продолжает надеяться, что услышала их неправильно.

Место за столом *Девятью месяцами раньше* Чёрная полоса на камне не стиралась. Илья стоял на коленях перед камином, менял салфетки и злился всё сильнее. Колонки переносили после его ухода. Он специально просил подложить картон, даже оставил листы возле двери. Теперь техник уехал, листы куда-то убрали, а на светлом полу остался след каблука, который при боковом свете был виден от самого входа. Домработница остановилась рядом. — Я девочек позову. — Не надо, я уже. Он потёр сильнее. Ему хотелось, чтобы она ушла. Пока над ним стояли, работа становилась унизительной, хотя минуту назад он об этом не думал. — Колени испачкаешь, — сказала женщина. — Уже испачкал. Он ответил резче, чем собирался. Она ничего не сказала, отошла, а потом принесла щётку для одежды и положила на край дивана. От этой бессловесной заботы ему стало неприятно. Он поднял голову, собираясь поблагодарить, но она уже вышла. За окном садовник поправлял гирлянду. До приезда гостей оставался час. Дом был закончен, и Илья всё ещё не мог поверить, что работа действительно больше не требует его присутствия. Можно забрать вещи, сесть в машину, уехать. Даже полосой на полу должна заниматься уборка, а не он. Он представил, как гости входят, раздеваются, идут смотреть гостиную. Кто-нибудь спросит, кто всё придумал. Ланский назовёт фамилию. Может быть, неправильно. Потом будут обсуждать что-нибудь другое. Телефон завибрировал. «Ты ещё здесь? Отлично. Оставайся на ужин. Познакомлю кое с кем. Б.» Илья прочёл сообщение, выпрямился и посмотрел на себя: пыльные брюки, растянутый свитер, руки мокрые. Чистая рубашка висела в машине. Он возил её третий день, убеждая себя, что на объекте полезно иметь запасную одежду. В санузле пришлось долго возиться с манжетой. Пальцы не слушались. Светлые волосы растрепались, на виске была полоска пыли. Он смыл её и ещё раз посмотрел в зеркало. В детском доме белые рубашки выдавали перед праздниками. Илье всегда доставалась тесная в шее. Однажды он попросил другую, но Тамара Павловна просунула палец под воротник и сказала, что всё свободно. Он хотел объяснить: сейчас свободно, потому что она оттянула ткань. Но воспитательница уже повернулась к следующему мальчику. На фотографиях он держал подбородок чуть выше обычного. Взрослые говорили, что у него гордый вид. Теперь воротник не давил. Илья провёл под ним пальцем и рассердился на себя за это движение. Ланский встретил его в холле. — Вот, другое дело! Пойдём. Рука легла между лопаток, и Илья неожиданно успокоился. Его ждали. Ему не пришлось самому входить в гостиную и соображать, где встать, чтобы не мешать. Кирилл оказался возле дивана. — Илюха! Он обнял его, похлопал по спине. — Ну, я же говорил отцу. Ты доволен? — Чем? — Всем. Илья смотрел на него, пытаясь понять, какой ответ предполагается. Кирилл был такой же, как на кафедре: светлый джемпер вместо толстовки, дорогие часы, немного полнее лицо. Та же лёгкость, с которой можно присвоить встрече удобное настроение и уйти, прежде чем другой успеет возразить. Его позвали. Кирилл сжал плечо Ильи и отошёл. — Очень тебя рекомендовал, — сказал Борис. — Лучший на курсе, говорит. У него редко кто лучший. Илья улыбнулся. Годы назад он придумал для этой встречи несколько речей. В некоторых Кирилл молчал, в других пытался оправдаться. В одной особенно удачной Илья говорил коротко, спокойно, и всем присутствующим становилось ясно, что произошло с выпускным проектом. Ни в одной Кирилл не обнимал его. За столом Илья первое время следил за соседями. Приборов было слишком много; он боялся сделать что-нибудь такое, что заметят раньше, чем он успеет исправить. Женщина справа спросила, куда он собирается летом. Он ответил, что пока никуда. — И правильно. Летом везде кошмар. Она сказала это так убеждённо, что он кивнул и сразу почувствовал к себе отвращение. Зачем кивнул? Он никогда не отдыхал летом в тех местах, о которых она говорила. Можно было просто улыбнуться. Потом стали спрашивать о доме, и он перестал думать о руках. Объяснял, почему убрали часть перегородки, почему из зимнего сада теперь видно гостиную. Артём Воронцов задал толковый вопрос о свете. Его жена сказала, что здесь хочется говорить тише. — Плохо? — спросил Илья. — Хорошо. Обычно в таких домах приходится перекрикивать сам дом. Он рассмеялся. Она улыбнулась ему, и на несколько минут всё стало удивительно просто. Когда Ланский поднялся с бокалом, Илья сначала не понял, что тост будет о нём. — Мы все умеем покупать хорошие вещи, — говорил Борис. — А сделать так, чтобы они оказались на своих местах, мало кто умеет. Илья умеет. Встань, что ты сидишь. Стул задел ножку стола. Кто-то придержал бокал. Илья встал и почувствовал, как нагревается лицо. Ему хотелось запомнить всё. Как Лариса перестала разговаривать с соседкой. Как Артём кивнул. Как Кирилл, не глядя на него, тоже поднял бокал. *Вот теперь ты услышал*, — подумал Илья, сам не зная, к кому обращается. — Мне очень важно, — сказал он. — Спасибо. Борис обнял его за плечи. Их сфотографировали. Позже Илья ушёл в зимний сад. Ему нужно было несколько минут побыть одному, чтобы перестать улыбаться. Он чувствовал себя нелепо счастливым. Не от людей даже, а от того, как вдруг устроился мир: если достаточно долго работать, тебя всё-таки заметят. Лариса прислала фотографию. Илья увеличил её, посмотрел на руку хозяина у себя на плече. Переслал Серёге. «Первый большой сдал». «Красавчик. Ел хоть?» Илья усмехнулся. «Ел». За приоткрытой дверью остановились двое. — Твой архитектор ещё здесь? — Дизайнер. Здесь где-то. — Ты его теперь постоянно звать будешь? Борис рассмеялся. — А что? — Да он мне минут двадцать объяснял, как картины вешать. Илья поднял голову. Человек сам достал телефон, сам показал кабинет. Илья ещё уточнил, можно ли сказать честно. Тот ответил: «Для этого и спрашиваю». — Полезный мальчик, — сказал Борис. — Просто границы пока не чувствует. — Ты его сам расхвалил. — За работу расхвалил. Пауза. Звякнуло стекло. — Кирилл говорит, он ещё на курсе был обидчивый. — Да откуда ему знать. Он же в детдоме вырос. Посадили за стол — решил, что свой. Илья продолжал смотреть на дверь. У него в голове сразу возникло несколько объяснений: Борис выпил, собеседник неприятный, люди говорят глупости, это ничего не значит. Он успел предложить себе каждое из них ещё до того, как они отошли. Телефон погас в руке. На кафедре его называли Бюджетом. Сначала он думал, что это почти дружелюбно. В группе было два Ильи, надо было различать. Потом «Бюджет» стало способом просить, не произнося «пожалуйста», а затем — способом говорить о нём, когда он стоял рядом. Однажды макет поставили на шкаф. Он снимал его со стула, а Кирилл снизу советовал осторожнее: недвижимость дорогая. Внутри оторвалась перегородка. Илья клеил её, когда вошёл преподаватель. «Мне сломали работу». «Кто?» Он не знал. Все смотрели. «Заказчика не интересует, кто вам что сломал. Показывайте то, что есть». Сейчас, в зимнем саду, он вдруг вспомнил не сам разговор, а липкий след клея на большом пальце. Он весь просмотр тёр его об указательный, пока кожу не начало жечь. Илья снова включил телефон. На фотографии было видно, как он старался понравиться. От этого захотелось не плакать, а ударить что-нибудь тяжёлое — так, чтобы звук услышали за столом. Он представил разбитое стекло, испуганные лица, самого себя, стоящего над осколками. А потом услышал бы знакомое: «Ну вот, началось». И всё, что произошло до этого, немедленно перестало бы иметь значение. Он сунул телефон в карман. Больше всего мучило, что ещё десять минут назад он был готов простить Кириллу. Никто не просил его о прощении. Он сам торопливо предлагал его внутри себя в обмен на место за столом. — Илья? Злата стояла в дверях. — Артём вас ищет. Хочет поговорить о нашем доме. — Сейчас. Она не уходила. — Вы нормально себя чувствуете? Он мог рассказать. Сказать хотя бы: «Я слышал неприятный разговор». Но представил, как изменится её лицо, как ей станет его жалко, и не смог. — Устал немного. — Я скажу Артёму, что… — Нет. Я иду. Он вернулся в столовую. Борис поднял голову: — А вот и наш гений! Коньяк? Илья посмотрел на приготовленный бокал. Уйти сейчас значило бы опять ничего не получить. Остаться — согласиться с тем, что услышал. Он не видел третьего выхода и возненавидел всех присутствующих за то, что этот выбор вообще существует. — Буду. Голос прозвучал спокойно. Он даже сумел улыбнуться. Перед уходом Ланский попросил проследить за оставшимися мелочами. — Хочу, чтобы всё было, как ты задумал. Илья кивнул. В машине он долго сидел, не включая двигатель. Серёга звал поесть вместе. Он написал, что занят, хотя теперь ему совершенно нечего было делать. Потом открыл на телефоне фотографии гостиной. Борис любил кресло у камина. Илья специально искал для него такое, чтобы можно было опереться головой. Они вместе примеряли высоту, смеялись, когда одно оказалось слишком низким. Он долго смотрел на кресло. Ему хотелось, чтобы хозяин однажды сел в него и почувствовал себя так же, как он сейчас. Мысль была ещё бесформенной, почти детской. Но впервые за весь вечер от неё стало немного легче.

Комната без назначения На стройке Злата обычно ждала, пока мужчины договорят. Она научилась узнавать, когда её участие действительно требуется: Артём поворачивался, называл имя, показывал на два почти одинаковых образца. Злата выбирала. Иногда муж говорил: «Ну нет, этот же явно лучше», — и она соглашалась, потому что разницы всё равно не видела. Поэтому, приехав без него, она некоторое время чувствовала себя самозванкой. Дом уже стоял. Он был слишком большим для человека, который не знал, где здесь включается свет. Илья переобулся у машины, взял папку. — Артём Викторович будет? — Нет. — Тогда спокойно всё посмотрим. Она не поняла, имел ли он в виду больше свободного времени или что-то ещё. Он спрашивал странные вещи. Не какой камень ей нравится, а где она оставляет телефон, когда приходит домой. Читает ли в постели. Ест ли одна. — Иногда. — На кухне? — Бывает, стоя. Он записал, и Злата почувствовала себя застигнутой за неприятной привычкой. — Это разве имеет значение? — Если вы так делаете, значит, должно быть удобно. Она улыбнулась. Про старый дом ей было трудно говорить без ощущения неблагодарности. Когда Артём привёз её туда впервые, Злата понравилась себе в отражении большого окна: молодая женщина, которая, кажется, наконец перестала опаздывать в собственную жизнь. До этого были съёмные квартиры, работа за невнятные деньги и мать, чья болезнь съела все накопления. Артём помогал без торжественных обещаний. Звонил, приезжал, оплачивал то, на что она не решалась даже смотреть. Злата полюбила его раньше, чем смогла отделить это чувство от облегчения. Потом всё в доме осталось на местах, а она почему-то всё чаще чувствовала, что ей нужно заслужить право передвинуть хотя бы лампу. Артём не запрещал. Он спрашивал зачем. На этот вопрос не всегда находился ответ. В конце второго этажа была маленькая комната с узким окном. За окном росла сосна, настолько близко, что, казалось, можно открыть створку и дотронуться до ветки. — Здесь что? — Дополнительная гардеробная. — А можно без неё? Илья посмотрел в план. — Можно. Что хотите? Она собиралась сказать «кабинет», но кабинет предполагал работу, а работы, которую нельзя было делать за кухонным столом, у неё не было. «Для чтения» тоже звучало придуманно. — Я не знаю. Просто комнату. Он не стал помогать ей подобрать более приличное назначение. Злата провела ладонью по подоконнику. — Чтобы здесь от меня ничего не хотели. И сразу пожалела. Вышло так, будто она жалуется на тяжёлую жизнь между двумя гардеробными. Илья спросил, нужен ли стол. — Нет. — Поставим кресло. Дальше решите. — Артём спросит, зачем. — А вы что ответите? Она подняла на него глаза. Вопрос был почти такой же, как у мужа, но Илья не ждал обоснования для себя. В этом и заключалась разница, которую Злата не смогла бы тогда объяснить. У машины охранник велел Илье выезжать через служебные ворота. Гостевые были открыты. Злата видела, как через них только что проехал сосед. Ей захотелось вмешаться. Она даже повернулась к охраннику, но Илья уже кивнул и открыл багажник. Теперь заступничество выглядело бы так, будто она даёт ему особое разрешение. Злата промолчала. Вечером, рассказывая Артёму о встрече, почему-то вспомнила именно это. — Гардеробную маленькую уберём, — сказала она. — Зачем? — Я хочу комнату для себя. Муж пожал плечами. — Делай. Только потом не говори, что вещи некуда складывать. На этом всё закончилось. Злата даже рассердилась: она готовилась спорить, а ей позволили. После ужина написала Илье: «Комнату оставляем». Он ответил: «Хорошо». Она открыла его фотографию в профиле. Совсем маленькая, почти не видно лица. Илья стоял на фоне какой-то стены и смотрел в сторону, как будто его позвали уже после того, как начали снимать. Злата сохранила номер и только потом заметила, что не добавила слово «дизайнер».

Обратная сторона листа В детском доме Илья рисовал комнаты с дверьми, которые закрывались изнутри. Он не помнил, когда появилась эта привычка. Наверное, после того, как старшие начали заходить в спальню по ночам. Они редко били. Чаще просто будили, забирали что-нибудь, заставляли искать чужие вещи. Хуже всего было ждать шагов: в темноте невозможно понять, идут мимо или сейчас остановятся. Однажды воспитательница нашла рисунок на крышке обувной коробки. — От кого это ты запираться собрался? Он ответил, что ни от кого. Она сказала, что у всех есть желания, но отдельный дворец каждому не построишь. Крышку забрали вместе с прочим хламом. Он мог бы попросить вернуть. Наверное, мог. Но в тот день уже просил другую обувь, потому что эта промокла, потом добавку хлеба, потом разрешение позвонить женщине, которая приезжала к нему по воскресеньям. На последнюю просьбу ответили: «Если бы хотела — сама бы позвонила». После этого обращаться с просьбой о картонной крышке казалось невозможным. Илья стыдился таких воспоминаний. Стоило пересказать их вслух, всё уменьшалось до мелочи. Ну не дали хлеба. Ну пошутили. Ну не позвонила чужая женщина. Он сам слышал, как жалко это звучит, и поэтому молчал о том, что было трудно объяснить: о годах, в которых каждая мелочь подтверждала предыдущую. Утром нужно было улыбаться приехавшим взрослым. На праздниках — не портить настроение. Когда кто-то действительно причинял боль, требовалось сначала доказать, что ты не преувеличиваешь. Даже собственное горе принадлежало тебе не вполне. В библиотеке было иначе. Там никто не спрашивал, почему он сидит один. Женщина за стойкой разрешала рассматривать большие альбомы, которые не выдавали на дом. Однажды увидела, как он переворачивает книгу с оптическими иллюзиями, и принесла ещё две. — Вот здесь получше объясняется. Он потом не мог вспомнить её имени, хотя помнил руки и маленькое тёмное пятно на воротнике. Она услышала вопрос и ответила именно на него. Для Ильи это оказалось событием. Он рисовал много. Готовился к поступлению сам, по чужим заданиям и старым пособиям. В приёмной комиссии несколько раз спросили, кто ему помогал. Первый раз он ответил охотно, второй — раздражённо, на третий ему посоветовали не нервничать. На бюджет прошёл третьим. Сидя на остановке со списком зачисленных на экране, он ел булочку и думал, что теперь можно жить по-другому. Не сразу, конечно. Сначала общежитие, подработка, дешёвые материалы. Но там ведь будут люди, которым интересно то же самое. Первые недели он ходил на занятия раньше всех. Потом научился ждать в коридоре, пока откроют аудиторию, и не смотреть в сторону компании Кирилла. Травля не занимала весь день. Именно поэтому её было трудно описать. Между шутками преподавали, сдавали работы, обсуждали выставки. Илья тоже иногда смеялся — иногда даже искренне. Потом ему предлагали выйти из кадра, потому что куртка «сильно выбивается», или сообщали неверное время просмотра. Он приезжал в пустую аудиторию и стоял у закрытой двери, понимая, что сейчас придётся опять доказывать очевидное. Преподаватель не стал читать переписку. — Вы взрослый человек. Уточняйте официально. После этого Илья фотографировал расписание каждый вечер. Если день проходил спокойно, считал его удачным. На занятии по литературным интерьерам он принёс проект просторной комнаты, посвящённый Раскольникову. Преподаватель спросил, читал ли он роман. Илья начал объяснять: ему важно ощущение человека, а не историческая мебель. Большая площадь сама по себе не даёт свободы. С заднего ряда сказали: — Он маленькие комнаты только и видел. Смеялись недолго. Преподаватель попросил продолжать. Илья забыл слово. Оно было простое, профессиональное, он употреблял его каждый день. Сейчас не мог вспомнить. Стало жарко, во рту пересохло. Он смотрел на рисунок, который ещё утром любил, и ненавидел себя за то, что не умеет остроумно ответить. Вечером в общем чате появилась его фотография с подписью: «Когда попросили спроектировать родителей». Он вышел из чата. Его добавили обратно. На следующий день он подошёл к преподавателю. — Это постоянно. Тот выслушал, даже посочувствовал. Сказал, что Илья талантлив, но нужно обрастать кожей. Дома Илья долго рассматривал собственную руку. Кожа была обычная. Ничего не менялось, сколько бы он ни старался. Работа помогала. В рисунке существовала возможность проверить ошибку и исправить её. Если чего-то не получалось, причина не заключалась в том, что он родился не там. Он изучал оптические обманки, собирал модели, наблюдал, как меняется впечатление от одних и тех же предметов. Цвет, пятно, линия, отражение — всё можно было рассмотреть отдельно, а потом соединить. Некоторые сочетания вызывали неприятное чувство. Он не умел ещё его назвать. После долгой работы хотелось отвернуться, но взгляд возвращался. Илья сохранял такие листы отдельно, думая, что когда-нибудь разберётся. В других проектах искал покой. Его лучшей ранней работой была маленькая комната, в которой хотелось остаться. Кирилл попросил файлы — посмотреть, как сделана подача. Через два месяца основные решения оказались в его дипломе. Илья собрал черновики, даты, переписку. На кафедре сказали, что сходство ещё ничего не доказывает. Он помнил, как секретарь попросила отойти от двери, потому что в коридоре ждали гости. Помнил её усталое лицо. Ей действительно нужно было освободить проход. После вечера у Ланских Илья достал старые тетради. Первую ночь просто листал. На второй день решил, что ведёт себя глупо: получил хороший заказ, заработал, впереди Воронцовы. Чего ему ещё нужно? Чтобы Борис полюбил его? Чтобы Кирилл, наконец, признался? Он позвонил Серёге и рассказал о зимнем саде. — Не работай с ними больше, — сказал тот. Илья разозлился. Уходить снова должен был он. Отдать другим вечер, работу, дом, который придумал. Серёга говорил так, будто снаружи ждёт ещё одна жизнь, в которую можно просто выйти. — Я не могу каждый раз уходить. — Тогда скажи ему. — Ты не понимаешь. — Может, и не понимаю. Но ты же мне позвонил. После разговора Илья сел за стол. Открыл гостиную Ланских и стал менять рисунок. Он объяснял себе, что проверяет давнюю идею. Что неприятное впечатление не преступление. Люди годами живут в отвратительных комнатах, и никто не спрашивает разрешения. Когда мысль доходила до Бориса, объяснения становились менее аккуратными. *Посиди там сам.* Эту фразу он не записал. В названии файла оставил обычное: «Ланские. Коррекция».

Хороший дом Лариса позвала на завтрак в марте, когда снег у дорог сделался чёрным, а в посёлке начали обсуждать, можно ли уже выпускать садовников на газоны. «Без повода, просто посидим», — написала она. Злата всё равно переоделась перед выездом. На таких завтраках никто не разглядывал твою одежду в открытую, зато любая вещь становилась известна всем раньше, чем ты успевала снять пальто. На столе стояли маленькие вазы, возле каждой тарелки лежала веточка розмарина. Ирина Рудина привезла конфеты, которые сама не ела. Вера Сомова пришла почти без макияжа и сразу попросила обычного молока. Злата любила её за эти мелкие удобства, которые Вера позволяла себе без объяснений. Лариса показывала дом уже не в первый раз. Теперь гости знали, где удивиться, и это немного утомляло всех, включая хозяйку. Злата заметила, что та пропустила гостиную и сразу повела их к столу. Борис спустился позже. Поцеловал жену в голову, поздоровался, сел во главе стола. Через несколько минут пересел на соседний стул. — Тебе здесь накрыть? — спросила Лариса. — Не надо, я ненадолго. Он встал и подошёл к окну. Злата следила за ним, делая вид, что слушает рассказ Ирины. Борис всегда занимал пространство уверенно, даже когда оно ему не принадлежало. Сейчас он двигался так, будто всюду оказывался не к месту. — Боря, сядь уже, — сказала Лариса. — Я мешаю? Она рассмеялась: — Немножко. Он посмотрел на неё. Смех оборвался слишком быстро. — У себя дома, значит, уже мешаю. Вера отложила ложку. — Борис, мы ещё даже не начали тебя обсуждать. Подожди хотя бы до обеда. Он помолчал, потом усмехнулся, извинился и ушёл. Разговор возобновился, но Злата всё ещё чувствовала в теле короткий испуг, который остальные уже сумели скрыть. Когда все разъезжались, Лариса попросила её задержаться: выбрать фотографии для журнала. На снимках дом казался спокойнее, чем в жизни. Злата не могла понять почему. Возможно, потому, что фотография позволяла сразу увидеть границы комнаты. Здесь же взгляд постоянно встречал что-то, чего не ожидал: отражённый проём, продолжение стены, тёмное пятно рядом с камином. Она спросила, давно ли появился рисунок на дальней стене. — Илья доделал. После нашего ужина. Сказал, без этого композиция не закончена. — Тебе нравится? Лариса посмотрела. — На фотографии — да. Они обе рассмеялись, и на секунду стало легко. Пятно было дымчатое, с тонкими линиями по краю. Злате оно напоминало след воды на старой штукатурке. Но здесь всё было новое, дорогое, выбранное человеком, который понимал, что делает. Она решила, что просто смотрит слишком пристально. — Борис теперь наверху работает, — сказала Лариса. — Кровать вся в бумагах. — В кабинете неудобно? — Всё ему неудобно. Я не знаю уже. Она произнесла это устало, без обычного раздражения. Возле выхода Злата встретила Илью с коробкой образцов. Обрадовалась сильнее, чем следовало, и сразу заговорила о работе, чтобы этого не заметили. — Здесь ещё что-то осталось? — Мелочи. Он выглядел уставшим. Под глазами лежали тени, но лицо было живое, внимательное. Когда Злата спросила, ел ли он, сначала отмахнулся, потом признался, что только пил кофе. До ресторана клуба они дошли пешком. Илья выбирал недолго, но дождался, пока она закажет. Злата заметила это и почувствовала одновременно нежность и неловкость. Ей не хотелось быть человеком, по которому сверяют допустимое. Она спросила, чем он занимается, когда не работает. — Хожу в кино. — Один? — Обычно. Ему, кажется, стало неудобно, что ответ может прозвучать жалобой. — Так проще. Никто не спрашивает посреди фильма, понял ли я, кто этот мужчина. Злата рассмеялась. Он рассказал о маленьком кинотеатре возле дома. Кассирша уже узнавала его, иногда советовала приходить на другой сеанс, потому что вечером собиралась шумная компания. Злата слушала и представляла себе этот короткий разговор у кассы. Илья отдаёт деньги, женщина предупреждает о плохом времени. Никакой особенной близости, но человек запомнил, что ему нравится. Ей стало завидно. За обед он заплатил сам. Она собиралась возразить, увидела, как он приготовился к возражению, и остановилась. — Тогда следующий за мной. — Договорились. В машине Злата улыбнулась, вспомнив, как серьёзно он это произнёс. Потом поняла, что только что пообещала ему ещё одну встречу, и перестала улыбаться, хотя настроение не испортилось.

Первая жалоба Когда Ланский позвонил поздно вечером, Илья сначала решил, что его разоблачили. Мысль была нелепой. Разоблачили в чём? Он выполнил согласованные изменения, показал образцы, получил одобрение Ларисы. Ни одно действие само по себе не требовало оправданий. И всё-таки, прежде чем ответить, он сел. — Слушай, приезжай завтра, — сказал Борис. — Что-то у нас не то. — Что именно? — Если бы я мог объяснить, я бы объяснил. Илья почти не спал. Несколько раз открывал переписку, проверял, что отправлял, как формулировал. К утру успел убедить себя, что речь идёт об обычной претензии. Возможно, рабочие испачкали отделку. Возможно, Лариса передумала. Борис встретил его один. Был небрит, в домашнем джемпере; на груди темнела капля кофе. Илья заметил её с неожиданным удовольствием и тут же стал смотреть в сторону. Они прошли в гостиную. — Вот, — сказал Ланский. Илья ждал продолжения. — Всё хорошо. Красиво. Но я здесь сидеть не могу. В комнате было тихо. Даже слишком тихо после этих слов. — Что вы чувствуете? Борис раздражённо повёл плечом. — Я тебе не на приёме. Просто не могу. Сажусь, через десять минут уже куда-то иду. Он сел в кресло у камина, словно собирался доказать. Положил ладони на подлокотники. Илья невольно посмотрел на часы. Сначала Борис говорил о сне. Потом о том, что работа переехала в спальню и Лариса злится. Ему становилось неловко от собственных жалоб, он периодически смеялся и добавлял, что, наверное, просто устал. Илья знал эту попытку заранее уменьшить то, что тебе причиняет боль. *Не торопись*, — подумал он. Мысль относилась к Борису, но звучала почти заботливо. Заказчик перевёл взгляд на стену, потом на стеклянный проём. Поправил ворот. Илья видел, как внимание возвращается к местам, которые он сам связал в одну композицию. В этих возвращениях было что-то слишком узнаваемое. Во время работы он чувствовал то же самое, но мог отвернуться, выйти, разложить отдельные образцы. Борис жил внутри законченного решения. — Раньше приходил домой — отпускало, — сказал он. — А сейчас… Он замолчал и посмотрел на Илью без привычного нетерпения. В папке лежала первая версия. Вернуть её было возможно. Потребовались бы деньги и объяснение, но Борис, вероятно, согласился бы. Он сейчас согласился бы почти на всё, что обещало обычный вечер дома. Илья представил, как через неделю получает короткое: «Теперь хорошо. Молодец». У него свело челюсти. Снова молодец. Снова исправил, прибежал, сделал удобнее. А то, что происходило с ним самим, останется его личной слабостью, которую следовало лечить молчанием. Он отвёл глаза к папке. — К новому пространству иногда трудно привыкнуть. Борис кивнул с облегчением. — Вот я тоже думаю. Лариса говорит, накручиваю. — Сделаем несколько изменений. Он произнёс это спокойно. Можно было даже сказать, что не солгал: изменения действительно сделали. Перенесли столик, заменили один предмет, убрали то, что сам Илья считал избыточным. Но основу не тронули. Пока рабочий двигал мебель, Борис отвечал на звонок. — Меня не интересует, что у него дома. Есть обязательства. Илья стоял у окна. Эта фраза пришлась так кстати, что он почти обрадовался. Вот он, настоящий Борис. Слабость была временной, случайной. Не нужно придумывать ему другую душу только потому, что он плохо спал. Уехав, Илья остановился у магазина. Купил воду, открыл дверцу машины. Его слегка мутило. Он представлял разговор с человеком, которому мог бы рассказать правду. «Он попросил тебя помочь». «Я не обязан». «Но ты взял деньги». На этом воображаемый разговор застревал. Илья завёл машину. Дома записал, когда Ланский впервые пожаловался. Сначала написал «после изменений», затем заменил на «после окончания работ». Второй вариант выглядел профессиональнее. Серёга приехал с пельменями и долго искал кастрюлю. — Ты вообще здесь живёшь? — Иногда. Они ели на кухне. Серёга рассказывал про клиента со старым фургоном, который требовал бесплатно починить то, к чему мастерская не имела отношения. — Все они одинаковые, — сказал Илья. — Кто? — Кто привык, чтобы вокруг бегали. Серёга пожал плечами. — Этот сам на машине работает. Просто жадный. Илья промолчал. Ему не понравилось уточнение. Раньше он любил, что Серёга говорит просто. Теперь эта простота казалась отказом видеть то, что Илье видно. Будто достаточно сообщить, что отдельный человек жадный, и можно не замечать, как устроено всё остальное. — Ты опять про Ланского? — спросил Серёга. — Не опять. — Ну хорошо. Они больше не возвращались к теме. После его ухода в кухне оставался запах еды, на столе лежал разорванный пакет. Илья смотрел на две тарелки и не мог избавиться от раздражения. Серёга приехал, поел, поговорил, уехал. У него была тяжёлая работа, старая машина, свои неприятности, но он не требовал, чтобы весь вечер подтвердил его представление о жизни. Илья вымыл посуду и вернулся к тетради. Под датой написал: «Наблюдать». Ему было нужно слово, которое позволяло пока ничего не делать.

Чужой разговор Лариса рассказала о разбитой чашке так, будто речь шла о неудобной покупке. Они сидели над образцами ткани для сада. Борис бросил чашку на стол, она раскололась, теперь от сервиза осталось пять. Злата спросила, испугалась ли Лариса. — Ну вот, — ответила та. — Сразу испугалась. У нас что, нельзя поссориться? Злата извинилась. Ей стало неловко за вопрос, хотя другого она не находила. Лариса разгладила ткань и вдруг сказала: — Я ночью слушаю, спит он или нет. Если ходит, уже знаю: утром будет скандал. Злата посмотрела на неё. — Из-за чего? — Найдётся. В коридоре послышались шаги. Лариса быстро убрала с лица выражение, с которым только что говорила. Борис спросил про зарядку. Она ответила сразу, раньше, чем он закончил вопрос. После его ухода обе некоторое время рассматривали ткань. Злата знала эту поспешную услужливость. У неё с Артёмом не было таких ссор, но она тоже иногда заранее освобождала ему дорогу — отвечала короче, убирала вещь, отказывалась от темы. Ей казалось, что так разумнее. Супружеская жизнь не должна превращаться в выяснение каждого пустяка. Сейчас, глядя на Ларису, она подумала, что пустяков со временем становится слишком много. Вечером попыталась рассказать мужу. — Борис сам виноват, — сказал Артём. — Не надо было столько занимать. — Я о Ларисе. — А я о причине. Он снимал запонки перед зеркалом. Одна упала; Злата нагнулась и подняла. — Спасибо. Он не обернулся. Она задержала запонку в ладони. Металл был тёплый. Хотелось сделать что-нибудь нелепое, например зажать её в кулаке и спросить: а теперь ты посмотришь? Вместо этого положила на комод. — Ты можешь меня послушать? — Злат, я весь день слушаю. Дай десять минут. Он действительно устал. Она видела это и поэтому чувствовала себя ещё хуже: нельзя было даже рассердиться без оговорок. Через час Артём уснул перед телевизором. Злата выключила звук, оставила картинку и долго сидела рядом, глядя на беззвучно разговаривающих людей. На следующий день встретилась с Ильёй в новом доме. Он показывал варианты её комнаты. Там почти нечего было проектировать, и всё же он принёс несколько листов, серьёзно объяснял отличия. — У вас что-то случилось? — Нет. Он не стал повторять вопрос. Злата посмотрела на лист. Кресло, полка, маленький столик для чашки. Неужели она действительно могла думать, что целая комната поможет почувствовать себя иначе? — Я вчера пыталась рассказать мужу про Ларису. Она не собиралась говорить больше. Но Илья сидел спокойно, не торопил, и Злата рассказала про зарядку, про запонку, про десять минут. По отдельности всё звучало незначительно. Она услышала это и начала оправдываться: — Я понимаю, у него работа. Он не обязан всё время… — Вам просто хотелось договорить. Злата замолчала. Он произнёс это без особого выражения. Именно поэтому она поверила: он не утешает, а действительно понимает. — Да. Внизу работал плиткорез. На несколько секунд шум заполнил дом, и они смотрели друг на друга, ожидая, когда он закончится. Злата коснулась его запястья. Кожа была тёплая, на пальце белел тонкий след от старого пореза. Она ещё успела подумать, что сейчас отнимет руку. Потом наклонилась. Илья ответил на поцелуй не сразу. На короткое мгновение она решила, что ошиблась, неправильно поняла его внимание. От стыда стало жарко. Но он осторожно положил ладонь ей на затылок, и мысль исчезла. Когда Злата отстранилась, у неё не было слов. Она сказала, что должна ехать. Илья кивнул. Его согласие больно задело её. Ей хотелось, чтобы он удержал, хотя это было бы несправедливо: она сама пришла, сама поцеловала и теперь сама собиралась уйти. Дома Артём спросил, как продвигается ремонт. — Хорошо. Он коснулся её плеча, проходя мимо. Обычное домашнее движение, в котором было больше нежности, чем она позволяла себе замечать последние дни. Злата отвернулась к окну. Ей хотелось плакать, но она не знала, по какому поводу.

Расширение Лариса позвонила из машины. Илья слышал указания навигатора, потом она его выключила. — Я поживу в городе. Нужно перевезти кое-что. Вы могли бы прислать своих ребят? Он сказал, что конечно. — Только аккуратных. Я сама пока не могу этим заниматься. Она говорила почти деловито. В середине фразы вдруг замолчала, и Илья понял, что она пытается не заплакать. Он представил её за рулём, на обочине, среди чужих машин. Она не сделала ему ничего плохого. Это было так очевидно, что он стал смотреть в другую сторону, будто мысль находилась перед глазами. — Илья? — Я здесь. — Спасибо. С вами хоть не надо объяснять каждую мелочь. Когда разговор закончился, он долго держал телефон. У Ланского рушились дела. Илья узнавал об этом понемногу, из чужих обрывочных разговоров. Кредиты, обязательства, партнёр, который решил выйти. Всё началось задолго до ремонта. Он понимал это. Но стоило представить Бориса в гостиной, как остальные причины отступали. Ему хотелось считать случившееся своим результатом. И тут же становилось страшно, что это правда. В течение дня он несколько раз переходил от одного чувства к другому. Открывал рабочие файлы с почти торжественным возбуждением, затем вспоминал Ларисин голос и закрывал. Вечером пошёл в кино. Не понял половины фильма, но исправно улыбался там, где смеялся зал. На улице позвонила Злата. Илья увидел имя и почувствовал такое облегчение, будто его действительно вытащили из тесной комнаты. Она хотела уточнить что-то по дому. Он отвечал слишком подробно, удерживая разговор. Когда она рассмеялась, он решил, что ещё ничего не испорчено. Есть работа, есть человек, которому приятно его слышать. Можно закончить всё на Ланских. Больше не открывать ту папку. Через несколько дней Марк Рудин предложил встретиться в клубе. Лариса дала его номер. Илья перечитал сообщение и ощутил короткое, неприятно сладкое удивление: она рекомендовала его. После всего, что произошло, всё ещё считала хорошим человеком. Марк оказался спокойным и внимательным. Когда официант перепутал заказ, сказал, что ничего страшного. Расспрашивал о работе, не пытаясь показать, что тоже разбирается. Увидев один из проектов, помолчал. — У вас здесь человеку хорошо. — На картинке? — Надеюсь, и в жизни. Он улыбнулся, но Илья уже почувствовал раздражение. Марк сказал именно то, ради чего когда-то стоило работать. Теперь эти слова мешали. Рудин предложил помочь с помещением под мастерскую. Илья отказался слишком быстро. — Как хотите, — сказал Марк. — Просто у нас освободилось. В прежней жизни Илья обрадовался бы. Теперь искал подвох. Бесплатного не бывает. Сначала помещение, потом обязанность быть благодарным, потом замечание за столом. Он узнавал последовательность заранее и почти сердился, что Марк не даёт подтверждений. Вернувшись домой, Илья посмотрел фотографии клуба. Марк стоял рядом с Борисом, обнимал Артёма, смеялся с Кириллом. *Значит, тебя всё устраивает.* Он понимал, насколько мало доказывает фотография. Сам недавно стоял рядом с Ланским и улыбался. Но это сравнение сразу отбросил: у него были другие обстоятельства. Марк перечислил аванс без торга. Написал, что доверяет его вкусу. Илья открыл чистый файл. Несколько минут работал честно. Думал об удобстве, о спокойном свете, о том, как заказчик будет сидеть вечером с книгой. Ему даже стало легче. Потом поймал себя на желании увидеть Марка менее спокойным. Чтобы тот хоть раз не знал, что сказать. Чтобы перестал легко относиться к жизни, в которой всё складывалось правильно. Илья откинулся на спинку стула. Он мог назвать это завистью. Слово было неприятное, но подходило. Вместо этого он стал думать о безнаказанности, круговой поруке, людях, которым не приходится замечать чужую боль. К утру объяснение было готово. Имя заказчика осталось на титульном листе. Сам заказчик в воображении Ильи постепенно сделался похож на всех остальных.

Второй дом У Рудиных было много пионов. Они стояли на столах, на подоконниках, возле лестницы. Ирина говорила, что цветы подарили, но Злате казалось, будто ими пытаются смягчить дом, в котором слишком хорошо видно всё остальное. Она остановилась у входа в гостиную. В глубине открывалась ещё одна комната, хотя по плану её там не было. Злата сделала несколько шагов, и комната переместилась. Понадобилось усилие, чтобы понять, где заканчивается настоящая стена. — Фокусник, — сказала она Илье. Он стоял рядом. — Нравится? — Пока не знаю. Его лицо сразу изменилось, и Злата поспешила добавить: — Красиво. Просто непривычно. Ей не хотелось огорчать его. После того поцелуя они говорили только о работе. Илья держался безупречно, не напоминал, не намекал. Злата должна была испытывать облегчение, но вместо этого всё чаще придумывала, по какому поводу ему написать. Возле дальней стены ей показалось, что пол заканчивается. Нога уже остановилась, когда разум успел возразить: конечно, здесь нет провала. Она осторожно перенесла вес и услышала, как Марк за спиной смеётся. — Я вчера тоже попался. Теперь хожу вдоль стен. Он подал ей руку. Лёгкая шутка вернула происходящему правильный масштаб. Красивый дом, занятный эффект, гости с бокалами. Злата позволила себе улыбнуться. Только позже заметила, что весь вечер старается не поворачиваться слишком быстро. Люди уходили из поля зрения и тут же появлялись в другом месте. В одном отражении она видела руку без человека, в другом — знакомое плечо, обращённое к ней с невозможной стороны. Всё объяснялось зеркалами, но объяснение приходило с маленьким опозданием. Артём увёл Илью на террасу обсуждать сроки. Злата наблюдала за ними из комнаты. Муж говорил, Илья слушал. Временами она ловила его взгляд и тут же отворачивалась. Ей хотелось оказаться с ним там, где не придётся ни от кого отворачиваться. Через две недели Ирина спросила, нет ли у неё хорошего врача. Марк жаловался на головные боли. Они проверяли всё, на что хватало воображения: здоровье, воздух в доме, работу оборудования. Ирина рассказывала об этом с раздражением человека, который уже сделал необходимое, а неприятность почему-то не закончилась. — Он и раньше много работал. Но домой приходил нормальный. Злата вспомнила Ларису. Хотела сказать, потом передумала: чужое сходство только добавит тревоги. Рудины уехали на десять дней. Ирина присылала фотографии. Марк стоял в лодке, держал шляпу обеими руками, смотрел на жену со смешным испугом. Злата показала снимок Артёму. — Ну вот, — сказал он. — Отдохнули. Она тоже так решила. После их возвращения заехала отдать книгу. Марк сидел на кухне перед закрытым ноутбуком. Рядом лежал сухой тост. — Вы не завтракаете? — спросила она. — Уже пообедать пора, наверное. Он улыбнулся, но не встал. Они говорили несколько минут. Злата всё время чувствовала, что он к чему-то прислушивается. Когда в коридоре прошла Ирина, Марк резко повернул голову и сразу извинился, хотя никто ничего не сказал. Ирина вышла проводить Злату. — Опять не спит, — прошептала она. — Вчера три раза будил: спрашивал, не вставала ли я. — А ты? — Я спала. Она посмотрела в глубину дома и понизила голос ещё сильнее: — Говорит, всё время кажется, что кто-то проходит. Злата ощутила неприятный холод под лопатками. Ей захотелось немедленно рассказать про собственные ошибки зрения на новоселье, но это прозвучало бы как подтверждение того, чего Ирина боялась. По дороге она заехала на стройку. Илья сидел на ступеньках с кофе, рядом лежала папка. — У Рудиных была, — сказала Злата. Он поднял глаза. — Как они? Она рассказала. Илья спросил, началось ли это снова сразу после возвращения. Вопрос был разумный, но слишком точный. Она посмотрела на него внимательнее. — Ты уже знаешь? — Ирина звонила. Злата села рядом. — Мне там тоже было странно. В первый вечер. Зеркала эти. Он повертел стакан. — Ты испугалась? — Ненадолго. — Такое бывает. Она ждала, что он объяснит, пошутит, пообещает посмотреть. Но он молчал, и ей стало стыдно, будто она пришла жаловаться на его работу. Злата взяла его за руку. Илья смотрел на их соединённые пальцы, потом тихо сказал: — Я думал, ты пожалела. Она знала, о чём он. Несколько секунд выбирала ответ, который оставил бы возможность отступить. — Нет. Он сжал её руку, и разговор о Рудиных закончился сам собой. Позднее Злата не могла простить себе, с каким облегчением позволила ему закончиться.

Чужое лицо Марк хотел встретиться без Ирины. Илья всю дорогу придумывал, о чём тот может спросить. У него были готовые ответы, но при виде хозяина они показались неуместными. Рудин похудел. Ворот рубашки стал свободным, очки сползали, и он всё время поправлял их одним пальцем. Никаких следов той благополучной уверенности, которую Илья так охотно приписывал ему на первой встрече. — Скажите честно, здесь что-то не так? Илья оглядел гостиную. Он знал, что не так. Но это знание было устроено иначе, чем неисправность прибора. Нельзя было показать на одну вещь и сказать: вот. Всё существовало в связи, в ожидании следующего движения взгляда, в том, как пространство обещало одно и каждый раз немного обманывало. На рисунке такое решение привлекало. В комнате от него хотелось отдохнуть, но отдыхать предлагалось там же. — Что именно вас беспокоит? Марк снял очки. — Я могу объяснить, но будет глупо. Илья почувствовал знакомое напряжение: сейчас человеку придётся просить, чтобы его не высмеяли. — Попробуйте. Марк рассказал про отражения. Он понимал их происхождение. Проверял. Проходил по комнате, смотрел с разных мест, убеждался, что никого нет. Через час всё начиналось снова. Пугало даже не само впечатление, а то, что разум не успевал его остановить. — Я ведь взрослый человек, — сказал он и смущённо улыбнулся. Илья не улыбнулся в ответ. На столе лежала книга. Между страницами торчала аптечная квитанция. Рядом чашка с остывшим чаем. Илья смотрел на эти вещи, потому что смотреть на Марка становилось трудно. Он складывал свои композиции из цвета, линий, пустот, отражений. Долго учился различать, когда они просто выразительны, а когда начинают навязывать человеку собственный ритм. На заказчиках убеждался в том, что раньше только предполагал. Сначала это давало ощущение открытия. Теперь перед ним сидел результат, который не помещался в тетрадь. — Вы работаете много? — Почти не работаю. Все говорят, надо уменьшить нагрузку. Уменьшил. Марк сцепил руки. Илья увидел, как побелели костяшки, и вспомнил, что сам так держал папку перед приёмной комиссией. Он не хотел этого сходства. Ему было нужно, чтобы Марк оставался чужим. — Может, вам пока пожить в городе. Сказав, Илья испытал облегчение. Вот, он предложил помощь. Никто не может сказать, что удерживает человека здесь. — Ирина тоже предлагает. А с домом можно что-нибудь сделать? Облегчение исчезло. Он мог бы ответить прямо. Поднять трубку, вызвать людей, начать переделку. Но тогда придётся признать связь, объяснить, почему она существует. Дать Марку право спросить: вы знали? — Я подготовлю варианты. — Когда? — Скоро. Марк надел очки. — Только не думайте, что я к вам с претензией. Я ведь вам доверяю. У машины Илья долго искал ключ, который держал в руке. Дома он попытался работать над другим проектом, но взгляд всё время возвращался к пустой строке в тетради. Нужно было записать встречу. Он написал про внешний стресс и усталость. Посмотрел на слова, вспомнил: Марк почти не работал. Ручка замерла. Илья не зачеркнул запись. Вечером ему приснилась спальня детского дома. Во сне он уже был взрослым и мог уйти, но никак не находил свою обувь. Все кровати были пусты. Он знал, что если откроет дверь, увидит за ней гостиную Рудиных, и именно поэтому не хотел открывать. Проснулся с сухим ртом. Несколько секунд не узнавал собственную комнату. Он подошёл к зеркалу в прихожей. Обычное лицо, светлые волосы примяты, на щеке след подушки. Не было ничего, по чему посторонний догадался бы о происходящем. Илья долго смотрел на себя, ожидая какого-то изменения. Потом стало холодно, и он вернулся в постель. На следующий день Ирина напомнила об обещанных вариантах. Он ответил, что пришлёт завтра. После этого почти час искал в интернете что-нибудь о Марке. Ему хотелось узнать о жестокости, мошенничестве, хотя бы о большой несправедливости. Нашёл интервью, семейные фотографии, заметку о помощи больнице. Под одной публикацией неизвестный человек написал, что все они воры. Илья задержался на этом комментарии дольше, чем на остальных.

Номер с видом во двор В гостиничном номере Злата сначала проверила зеркало. Потом сама удивилась своему движению. Зеркало было небольшое, над столиком, в нём отражалась обычная комната. Она поправила волосы, хотя именно теперь это выглядело как оправдание. Окно выходило на кирпичную стену. Лампу нельзя было включить, не отодвинув кресло. Злата переставила его и подумала, что Илья обязательно заметит. Захотелось вернуть обратно, чтобы посмотреть, что он скажет. Она рассмеялась одна. Пока ждала, несколько раз собиралась уйти. Не потому, что передумала. Просто ожидание превращало решение в нечто слишком серьёзное. Дома можно было объяснить себе, что она хочет увидеть Илью. Здесь уже стояла кровать, лежали два полотенца, и никакого более невинного смысла у встречи не оставалось. Он пришёл с бумажным пакетом. — Я не знал, ела ли ты. В пакете были сэндвичи и два яблока. Злата вдруг почувствовала такую нежность, что все приготовленные слова стали ненужными. Она подошла к нему. Позже вспоминала не торжественность первой близости, которой боялась, а то, как они не могли расстегнуть пуговицу, как Илья задел стакан и оба одновременно бросились его ловить. Он смущался, она смеялась, потом перестала смеяться. Когда он спросил, хорошо ли ей, Злата ответила, что да, и увидела, как изменилось его лицо. Ему было важно услышать это. Она подумала, что его, наверное, мало любили. И сразу испугалась собственной мысли: слишком удобная, слишком многое позволяет женщине вообразить о своей роли. Они ели на покрывале, стараясь не крошить. Внизу хлопнула дверь машины. Из соседнего номера донёсся телевизор. Злата лежала, положив голову ему на плечо, и несколько минут никуда не торопилась. — Ты скажешь Артёму? Она села. Илья смотрел в потолок. — Я не знаю когда. — Он тебя не отпустит. Злата потянулась за яблоком. Хотелось занять руки. — Ты не знаешь его так, как я. — Я вижу, как он с тобой разговаривает. — Иногда. Илья повернулся к ней. Она чувствовала, что портит их первый день, но не могла оставить всё так, будто он уже знает всю её жизнь и может сделать выводы. — Когда мама болела, он ездил со мной. Сидел в коридоре, пока я была у неё. Не мог ничем помочь, но всё равно приезжал. Я не могу забыть это, потому что мы с тобой… Она не закончила. — Ты ему обязана? — Я его любила. Илья замолчал. Злата поняла, что эта простая фраза ранила его сильнее, чем любые рассуждения о деньгах. Она коснулась его щеки. — Я сейчас с тобой. Но всё остальное тоже было. Он взял её руку и прижал к губам. — Прости. Она хотела поверить, что он услышал. Перед уходом позвонила Ирина. Злата вышла на лестничную площадку, потому что в номере плохо ловило. Марку ночью стало хуже, пришлось вызвать помощь. Сейчас он в больнице, Ирина ждёт разговора с врачом. Пока та говорила, Злата смотрела на выщербленную ступеньку. Слова «сейчас он в больнице» почему-то не становились понятнее от повторения. Илья спустился следом. — Что случилось? Она рассказала. Он выслушал и сказал, что там Марку помогут. Всё было правильно. Сказать можно было именно это. Но Злата ждала другого: вопроса, испуга, хотя бы короткого «как же так». Илья словно сразу оказался на следующей стадии разговора, к которой она сама ещё не дошла. — Ты знал, что ему настолько плохо? — Ирина звонила. — И ты мне не сказал. — Я не имею права рассказывать чужое. Она кивнула. Это тоже было правильно. У выхода он обнял её, и Злата привычно прижалась к нему. Через несколько секунд поняла, что всё ещё думает о его ответе. В машине она несколько раз начинала сообщение: «Ты обещал им что-то изменить?» Не отправила. Ей казалось стыдным после случившегося между ними устраивать проверку. Вместо этого написала, что добралась. Илья ответил сразу.

Самовольное изменение Вера Сомова открыла дверь босиком и сказала: — Только не ругайтесь. Илья ещё не вошёл, а уже почувствовал, как внутри всё сжалось. Гостиная была другой. Старое кресло, которое он просил убрать, стояло возле окна. На стене висела небольшая картина в простой раме. Часть его композиции исчезла. Он остановился. — Вы это когда сделали? — Неделю назад. Проходите. Вера выглядела довольной. Не вызывающе, не демонстративно — просто довольной собственным решением. Это раздражало сильнее, чем если бы она заранее приготовилась спорить. — Мы же согласовали… — Согласовали. Потом я пожила. Илья посмотрел на картину. Кривоватые дома, вода, слишком большое небо. Работа была любительской. — Мама писала, — сказала Вера. — Я знаю, что не шедевр. Он почувствовал, что от него ждут вежливого ответа, и промолчал. — Илья, я всё оплатила. Я не прошу вас переделывать. Просто мне так лучше. Ему стало жарко. Вот именно: оплатила. Значит, можно не понимать, не спрашивать, не учитывать. Человек потратил годы, а она поставила старое кресло и решила, что имеет право быть счастливой. Мысль прозвучала внутри настолько нелепо, что он поспешил сформулировать её иначе. — Вы разрушили связь между элементами. Вера оглядела комнату. — Возможно. Зато перестала вечерами ходить туда-сюда. Илья поднял глаза. — Что значит? — Сесть нигде не могла. Всё мешало. Муж говорил, я просто капризничаю. — И теперь прошло? Она пожала плечами. — Сейчас хорошо. За окном шевелились листья. На подлокотнике старого кресла лежал кошачий волос. Вера не убрала его перед приходом дизайнера. Ей больше не требовалось показывать, что дом соответствует его представлениям. Илья хотел уйти, но заставил себя выпить кофе. Надеялся найти ещё какой-нибудь признак неблагополучия. Напряжение в голосе, жалобу, которую она пока не произносит. Ничего не нашёл. На прощание Вера сказала: — Не обижайтесь. Я ведь не вас переделала. Он улыбнулся слишком поздно. Серёга ждал у подъезда. Илья забыл, что обещал отдать ему стеллаж. — Третий раз звоню. — Не слышал. Они поднялись, начали разбирать мебель. Илья рассказывал про Сомову. С каждым предложением история всё больше походила на рассказ об оскорблении, хотя сам он слышал, как мало для этого оснований. — Ну и что? — спросил Серёга. — В смысле? — Повесила картину. У себя дома. — Ты не понимаешь, как это работает. — Я понимаю, что она там живёт. Илья затянул винт вместо того, чтобы выкрутить. Выругался. — Для них всё просто. Заплатил — значит, можешь делать что хочешь. — Со своим креслом? Можешь. Они посмотрели друг на друга. Илья вдруг сказал: — У неё хотя бы была мать. Серёга медленно положил отвёртку. В квартире стало тихо. Илья сразу понял, что сделал: достал самое тяжёлое из общего прошлого, чтобы Серёга не имел права возразить. Они оба знали, что нельзя так разговаривать, и оба иногда всё-таки разговаривали. — У меня тоже не было, — сказал Серёга. — Я сейчас должен на неё обидеться? Илья отвернулся. — Забудь. — Не могу. Ты же это мне сказал. Он говорил без злости, но от этого становилось хуже. Серёга помнил всё. Как они делили принесённый кем-то шоколад так мелко, чтобы хватило на два вечера. Как Илья заболел и боялся попросить воды, потому что дежурная уже сказала хватит изображать. Как старшие заперли их в сушилке, а потом виноватыми оказались они: зачем пошли? Илья не мог объяснить ему прошлое. Серёга был внутри него и всё же не соглашался. — Тебе всё равно? — спросил Илья. — Нет. — А говоришь так. — Я не знаю, что тебе сказать. Ты на женщину злишься из-за кресла, а виноват опять я. Илья сел на пол рядом с разобранной полкой. Некоторое время ему хотелось рассказать всё. Как от первого удачного результата стало легче. Как теперь невозможно остановиться, потому что тогда придётся понять, что именно он уже сделал. Как он каждый день ищет доказательства, что эти люди заслужили. Но Серёга спросит прямо. Илья знал его слишком хорошо. — Мне работать надо, — сказал он. Серёга собрал крепёж в пакет. Стеллаж остался на полу. — Если тебе плохо, звони. Только не для того, чтобы я подтвердил, что все вокруг сволочи. После его ухода Илья не включал свет до темноты. Потом открыл комнату Златы. В этом проекте почти ничего не менял с самого начала. Ему нравилось думать, что однажды она сядет там с книгой и вспомнит его. Следующим открыл кабинет Артёма. Он уже давно сохранял эти два помещения в разных папках.

Галерея Первые дни в новом доме Злата была счастлива, и потом ей было тяжело это вспоминать. Она ходила босиком, распаковывала книги, открывала шкафы просто для того, чтобы увидеть внутри свои вещи. В старом доме ей постоянно попадалось что-нибудь, выбранное до неё. Здесь даже неудобства обещали быть собственными. Артём заглянул в маленькую комнату у сосны. — Ну что, довольна кладовкой? — Очень. Он усмехнулся, поцеловал её в макушку и ушёл принимать доставку. Злата осталась с материнской шкатулкой в руках. Хотела поставить на полку, потом передумала и оставила возле кресла. Ей нравилось, что никто пока не знает, где эта вещь должна стоять. На новоселье Илья почти не подходил. Помогал, разговаривал с гостями, объяснял что-то Артёму. Злата чувствовала его присутствие так остро, что боялась случайно посмотреть слишком долго. Муж произнёс тост за новую жизнь. Она подняла бокал и сразу опустила, испугавшись собственного желания вложить в слова другой смысл. Поздно вечером Злата пошла за телефоном и увидела женщину у дальнего окна. Она стояла боком, опустив голову. Злата подумала, что кто-то из гостей остался, и уже открыла рот, чтобы позвать, когда узнала платье. Подняла руку. Женщина подняла свою. Злата рассмеялась, но смех получился слишком громким для пустой галереи. Она пошла ближе, стараясь разобраться. Днём пространство читалось легко. Теперь окна стали тёмными, и дом продолжался за ними непонятным образом. То, что казалось проёмом, оказывалось стеклом; то, что она принимала за стену, вдруг впускало в себя движение. Повернувшись, она увидела себя ещё раз, совсем рядом, и невольно отступила. — Ты идёшь? — позвал Артём. Она ответила не сразу. Сердце билось быстро, хотя ничего не произошло. В спальне рассказала мужу про отражения. — Привыкнешь, — сказал он. Это было разумно. К новому дому всегда приходится привыкать. Когда Артём уснул, Злата написала Илье: «У нас галерея призраков». Он спросил, не нравится ли ей. Она набрала: «Немного страшно». Посмотрела на слова и стёрла. В день окончания большой работы это было бы жестоко. Отправила улыбающийся значок. Через неделю Артём стал просыпаться ночью. Злата находила его на кухне, потом в кабинете. Он сидел перед экраном, но, если она подходила, оказывалось, что ничего не делает. — Не спится? — Сейчас лягу. Он не ложился. Поначалу Злата связывала это с делами. Потом заметила, что сама стала хуже отдыхать. Читала одну страницу несколько раз, выходила из комнаты за какой-нибудь мелочью и на полпути забывала за какой. В галерее старалась смотреть прямо перед собой, словно могла не замечать отражений усилием воли. Ничего страшного не происходило. В этом заключалась особая трудность. Нельзя было показать мужу пустую комнату и сказать: вот, смотри. Однажды Артём накричал на домработницу из-за открытой двери. Через час извинился, дал ей выходной. Вечером спросил у Златы: — Я раньше так делал? Она поняла, что он спрашивает серьёзно. — Мог резко сказать. — Я не про резко. Злата села рядом. Он держал руки на коленях и не смотрел на неё. За много лет она редко видела мужа в таком положении: ему требовался ответ, которым он не мог распорядиться заранее. — Нет, — сказала она. Он кивнул. — Что-то я совсем. Злата положила ладонь ему на спину. Артём накрыл её руку своей и некоторое время держал. Она сидела, боясь пошевелиться. В его слабости была близость, которую она давно перестала искать. И от этого роман с Ильёй не сделался проще. К сентябрю маленькая комната стала единственным местом, где Злата могла читать. Иногда она просто сидела там, не включая свет. Сосновая ветка чуть двигалась за окном, и по этому движению легко было понять, что происходит снаружи. Остальной дом предлагал слишком много сведений, которые приходилось проверять. Однажды Артём нашёл её в кресле. — Прячешься? Он сказал это шутливо, но Злата услышала упрёк. — От чего? — Не знаю. От меня. Она хотела возразить и не смогла. Дело было не только в доме. Илье она рассказала всё при следующей встрече. Он выслушал, спросил про сон, про время суток, про то, где именно ей становится легче. Злата сначала отвечала охотно, потом остановилась. — Ты меня сейчас как заказчицу спрашиваешь? — Я хочу понять. — Мне плохо. Он потянулся к ней. — Я слышу. — И Артёму. Рука остановилась на полпути. Илья тут же взял её ладонь, но она успела заметить. — Ты давно сидишь у себя в комнате? — спросил он. — Почти каждый вечер. — Там нормально? — Да. Он выдохнул. Слишком заметно. Злата посмотрела на него. — Я не хочу всю жизнь сидеть в одной комнате. — Конечно. Я всё посмотрю. Ей хотелось спросить, почему он обрадовался. Но тогда пришлось бы продолжить разговор, направление которого уже пугало её. Она позволила ему обнять себя и некоторое время стояла неподвижно, слушая, как он говорит, что всё поправимо.

Возможность исправить До разговора со Златой Илья почти не думал о том, что она тоже живёт в доме. Вернее, думал постоянно. Представлял её у окна, на лестнице, в маленькой комнате. Эти образы были отдельными от кабинета Артёма, как отдельными оставались папки на компьютере. Злата могла существовать рядом с его замыслом и не попадать внутрь. Теперь она сказала, что ей плохо. Он испугался по-настоящему. На несколько часов всё стало простым: нужно приехать и изменить. Не обсуждать, не ждать, не искать объяснений. Он даже составил список работ. Потом представил, что управляющий покажет этот список Артёму. Тот начнёт спрашивать. Почему именно это? Почему было сделано иначе? Откуда известно, что теперь станет лучше? К вечеру список уже казался поспешным. В четверг Илья приехал. Златы не было, Артём ждал в кабинете. На столе стояли две чашки. В одной кофе давно засох по краю. Илья заметил это и почувствовал странное удовольствие, такое же, как от пятна на джемпере Ланского. Потом вспомнил, зачем приехал. — Можно вернуть первый вариант? — спросил Артём. Илья сел. — Что вас не устраивает? — Мне здесь плохо. — Злата говорила… — Я сам говорю. Артём не повысил голос, но Илья ощутил, как привычно напряглась спина. — В старом доме могу работать. Здесь через час ничего не соображаю. К врачу сходил, оборудование проверили. Пока разбираемся. Но я не хочу ждать здесь. Он говорил без попытки понравиться или смягчить претензию. Илья неожиданно позавидовал этой способности. Артём мог сказать «мне плохо» и не стыдиться. Ему не приходилось доказывать, что неудобство достаточно серьёзное. — Понадобится время. — Сколько? — Уточню. — Сегодня уточни. Илья кивнул. Разговор мог на этом закончиться. Он приехал бы домой, отправил первый вариант, вызвал людей. Может быть, позднее сумел бы объяснить себе и остальное. Артём отодвинул чашку. — Ты со Златой спишь? Несколько секунд Илья смотрел на него, не понимая, почему вопрос прозвучал именно сейчас. Ему показалось, что хозяин специально дождался, пока поставит его в положение исполнителя, и только потом спросил. Можно было отрицать. Злата ничего не просила, но он мог сказать себе, что защищает её. — Да. Артём кивнул. Илья ждал вспышки. Был готов к грубости, угрозе, чему угодно, что позволило бы перестать чувствовать себя виноватым. Муж Златы молчал. — Тогда по дому дальше с управляющим, — сказал он наконец. — Она сама решит, что… — Я с тобой о работе. Илья замолчал. Его не выгоняли громко. Его просто перестали считать человеком, с которым стоит говорить о самом важном. У двери он обернулся: — Вы вообще её любите? Артём посмотрел на него устало, и Илья сразу понял, как прозвучал вопрос. Будто он пришёл за разрешением занять чужое место и теперь недоволен, что ему не помогают. — А тебе что изменит мой ответ? Илья вышел. В машине долго не мог попасть ключом в привычное место. Руки дрожали. Он думал о том, что Артём даже теперь распоряжается разговором, выбирает, когда закончить. О том, как легко ему достались все права на эту жизнь. Потом вспомнил чашки и усталые глаза и поспешил подумать о другом. Управляющий написал ближе к вечеру. Какие работы можно начать? Илья открыл первый вариант кабинета. Хорошая комната. Спокойная, собранная. Он делал её до того, как стал представлять Артёма рядом со Златой. Тогда учитывал его привычки, даже находил в них что-то симпатичное. Заказчик хотел большой стол и терпеть не мог движение за спиной. Файл можно было отправить одним нажатием. Илья смотрел на него долго. Если Артёму станет лучше, Злата обрадуется. Это было естественно. Она тревожилась за него, говорила о его доброте, помнила, как он сидел в больничном коридоре. Возможно, вернётся к нему. Или поймёт, что и не собиралась уходить. Илья представил их вечером в исправленном кабинете. Чай, тихий разговор. Своё имя, произнесённое с сожалением. Он закрыл файл. Написал, что изменения связаны между собой и требуют пересмотра проекта целиком. Управляющий спросил, нельзя ли пока убрать хотя бы часть. Илья вспомнил Веру Сомову. Её старое кресло, нелепую картину и довольное лицо. «Не рекомендую частичных изменений». Отправил. Некоторое время сидел неподвижно. Затем снова открыл список работ, как будто намерение заняться ими завтра могло отменить только что принятое решение. Позвонила Злата. — Артём знает. — Да. — Я сказала, что уйду. Илья почувствовал, как всё внутри стало лёгким. — Приезжай. — Я сняла квартиру. Он не сразу понял. — Зачем? — Мне нужно пожить одной. Она говорила осторожно, и от этой осторожности ему стало страшно. — От меня тоже? Злата помолчала. — Илья, я не могу сейчас сразу начать другую жизнь. Он хотел сказать, что ничего такого не требует. Но ведь требовал. Уже представлял её вещи, ключ рядом со своим, утреннюю чашку. Он услышал «уйду» и решил, что дальнейшее известно. — Я столько… Он остановился. — Что? — Ничего. — Договори. Ему стало стыдно. Не за незаконченные слова, а за то, что он почти предложил ей счёт. — Прости. Я растерялся. Она сказала, что понимает. После разговора он несколько раз прошёл из кухни в комнату. На полу всё ещё лежал разобранный стеллаж. Одна из деталей треснула под ногой. Илья сел рядом, провёл пальцем по свежему излому. Он не мог вспомнить, когда последний раз сделал что-нибудь, после чего стало проще жить.

Вторник Артём сам отвёз её вещи. Это оказалось мучительнее, чем если бы он отказался помогать. Он ругался на навигатор, искал парковку, спрашивал, кто придумал поставить шлагбаум так близко к повороту. Всё было почти как обычно, и Злата ловила себя на желании ответить привычно, легко, будто они просто приехали в гости. В подъезде Артём осмотрел лифт. — Коробки большие не войдут. — Будут маленькие. Он кивнул и понёс сумку по лестнице. В квартире было пусто. Злата купила две чашки, положила на подоконник пачку печенья. Теперь это выглядело как неубедительная демонстрация самостоятельности. Артём поставил сумку на кухне. — Надолго? — Не знаю. Он смотрел на окно. Она не могла понять, ждёт ли другого ответа. — Я с Ильёй говорил. — Знаю. — По дому он тянет. Мне уже не до его творческих соображений. Злата повернулась. — Ты просил переделать? Артём посмотрел на неё с удивлением. — Он тебе не сказал? В тот вечер она впервые позвонила Ирине не просто узнать о Марке. Спросила, как именно всё начиналось. Ирина отвечала долго. Ей самой было важно восстановить последовательность, отделить одно от другого. Марк жил теперь в городе, получал помощь, понемногу возвращался к обычным разговорам. Фотографии дома пока видеть не хотел. Злата слушала и записывала даты. Не всё совпадало с Артёмом. У них были разные страхи, разные обстоятельства, разные способы говорить о своём состоянии. Но одно повторялось слишком отчётливо: вне дома становилось легче, возвращение снова ухудшало жизнь. Она позвонила Ларисе. Потом Вере. Вера рассказала про переделку и обиду Ильи. — У него, по-моему, всё очень личное, — сказала она. — Иногда это хорошо для работы. Иногда не очень. Злата поблагодарила и выключила телефон. У неё не было доказательства. Были чужие воспоминания, собственная тревога, несколько совпадений. Ей хотелось найти человека, который посмотрит на всё это и спокойно скажет, что она неправильно связала. Она могла бы позвонить Илье. Именно этого теперь боялась. На полу лежали две версии плана. Злата не умела читать их так, как он. Но даты понимала. Кабинет Артёма сильнее всего изменился после начала их романа. Её маленькая комната осталась почти прежней. Злата долго сидела рядом с листами. Пыталась вспомнить, что говорила Илье о муже. Каждая жалоба теперь звучала как неосторожно отданная вещь, которую невозможно забрать обратно. Во вторник она приехала к нему. Илья открыл, обнял. На несколько секунд Злата закрыла глаза. Он пах знакомо, держал её бережно. Всё ещё можно было поверить, что сейчас они поговорят и окажется, что никакого страшного смысла у происходящего нет. Они сели на кровать: стул был завален книгами. — Ты можешь переделать дом? — Могу. — Тогда почему не переделываешь? Он откинулся назад. — Я работаю над этим. — Артём попросил две недели назад. — Ты опять с ним живёшь? Злата смотрела на него. Ей стало холодно. — Ответь на вопрос. Илья взял часы с тумбочки. Стал застёгивать, хотя никуда не собирался. Это знакомое движение успокаивало её раньше. Теперь она видела, как он выигрывает несколько секунд. — Ты ведь ничего не сделал? Он молчал. Злата почувствовала, что ждёт не правды, а отрицания. Любого, даже не очень убедительного. Она ненавидела себя за готовность принять его. — Я сделал то, что они заказывали, — сказал Илья. Она медленно выпрямилась. — Я не об этом. — Ты сама говорила, как тебе плохо. — Мне было плохо в браке. Я не просила причинять ему боль. Илья поднял глаза. — Он тебе теперь удобнее несчастным. Несколько секунд она не могла поверить, что он сказал это вслух. Потом поняла: он ведь думал так и раньше. Пока слушал, пока утешал, пока обещал всё исправить. Злата встала. Илья тоже поднялся. — Подожди. Я не то сказал. — А что хотел? Он шагнул к ней, но она отступила. — Всё можно изменить. — Тогда меняй. Он кивнул. Она ушла, не оглянувшись. По дороге несколько раз останавливалась, потому что руки дрожали и вести машину было трудно. Вечером Злата приехала к Артёму. Он сидел на кухне, ел суп из кастрюли. Она спросила, почему не взял тарелку, услышала собственный голос и заплакала. Артём отложил ложку. Долго ждал, пока она сможет говорить. Злата рассказала про дом. Не всё, не в той последовательности, в которой собиралась. Несколько раз начинала сначала. Боялась, что муж примет её слова за оправдание романа или за попытку переложить вину. Он спросил: — Ты сама ему веришь? — Уже не знаю. Артём потёр лицо. — Я тоже себе не очень верю последнее время. От этой фразы ей стало страшнее, чем от всего разговора с Ильёй. Она предложила уехать сейчас. В городе был старый дом, гостиницы, её маленькая квартира — что угодно. Артём сказал, что завтра у него приём у врача и после него он останется в городе. Сегодня не было сил снова собираться. Злата предложила переночевать здесь. — Не надо, — сказал он. — Я хочу один побыть. Она ещё долго не уезжала. Забрала шкатулку, вернулась на кухню, спросила, не нужно ли что-нибудь. Артём каждый раз отвечал терпеливо. У двери обнял её. — Я сам не понимаю, что со мной. Она прижалась к нему и сказала, что они разберутся. Позже Злата будет вспоминать эти слова с мучительным стыдом, хотя тогда действительно хотела помочь и не знала, что обещает невозможное. Утром Артём не приехал на приём. Позвонил управляющий. Злата запомнила, как он произнёс её имя: слишком осторожно, будто само имя уже требовало соболезнования. Потом были дорога, люди в доме, вопросы. В кабинет её не пустили. Серов сказал, что Артём застрелился. Оружие принадлежало ему. Обстоятельства будут выяснять. Злата смотрела на стол перед следователем. — Он собирался уехать. Серов помолчал. — У него были вещи собраны. Ей казалось, что это необходимо уточнить. Если человек собрал вещи, значит, завтра для него ещё существовало. Следователь должен понять, где ошибка. Он подвинул стакан воды. Злата не взяла. Она пыталась вспомнить, закрыла ли за собой дверь кухни. Почему-то память удерживала именно эту дверь и никак не позволяла перейти к чему-нибудь более важному.

Незавершённое В среду утром Илья написал управляющему, что сегодня пришлёт корректировки. Он действительно собирался их прислать. Эта мысль потом возвращалась к нему с такой настойчивостью, будто могла что-то изменить. Собирался. Уже открыл первую версию. Уже сравнивал, что можно вернуть быстро. Даже отменил встречу с другим заказчиком. Телефон зазвонил ближе к полудню. Лариса говорила сбивчиво. Илья сначала понял только, что случилось что-то с Артёмом. Спросил, где он. Она заплакала. Потом повторила. В комнате было жарко, но у Ильи начали мёрзнуть руки. Он спросил про Злату. Лариса не знала, где она сейчас. Илья позвонил ей сразу. Не ответила. Написал: «Я рядом». Посмотрел на сообщение и захотел удалить. Рядом где? Он сидел у себя, перед двумя версиями чужого кабинета. В одной человек ещё мог нормально жить. Другую Илья продолжал защищать даже после просьбы всё изменить. За окном разгружали диван. Мужчины не могли повернуть его в проходе, один смеялся, другой ругался. Илья слушал и злился на них с такой силой, что пришлось закрыть окно. Он пытался восстановить последние дни. В какой момент ещё было можно? Во вторник после ухода Златы — да. В понедельник — тем более. Две недели назад, когда Артём попросил прямо. И раньше, после Рудина. И ещё раньше. Воспоминания не складывались в один роковой поступок. Их было слишком много, маленьких, вполне объяснимых по отдельности. Он хотел, чтобы Артём исчез из её жизни. Это было правдой. Хотел ли смерти? Илья несколько раз задавал себе вопрос и каждый раз пытался ответить слишком быстро. Нет, конечно. Он же собирался всё изменить. Но за этим возникали ночные мысли, которые он не доводил до конца, потому что доведённая до конца мысль потребовала бы другого имени для того, чем он занят. Он открыл тетрадь. Запись о Злате была короткой: «З. также отмечает дискомфорт. В малой комнате легче». Буква вместо имени. Илья вспомнил её руку у себя на щеке. Сэндвичи в гостинице. Как она смеялась, когда они ловили стакан. Потом снова посмотрел на букву. Он не смог перечитать дальше. Файлы не удалил. Сначала потому, что не решался ни к чему прикасаться. Позднее понял: удаляя, пришлось бы признать, что именно уничтожает. Злата не отвечала. Однажды, уже под вечер, он поймал себя на старой фразе: если бы хотела, сама бы позвонила. Откуда-то из детства, из коридора, где пахло мокрой обувью. Он сел на пол и закрыл лицо руками. На похороны приехал рано. Ждал в машине, смотрел, как собираются люди. Борис вышел из такси. Кирилл придерживал его под локоть. Илья вдруг заметил, что они оба растеряны. Раньше он видел в их близости только преимущество, которого не было у него. Сейчас сын поправлял отцу воротник, а отец мешал, отворачивался, говорил что-то сердитое. Обычные, несчастные люди. Илье стало почти невыносимо оттого, что он способен это увидеть. Злата стояла у гроба. Он хотел подойти. Взять за руку, увезти. Мысль была такой же, как раньше, и потому вызвала страх: даже теперь он первым делом представлял, что решит за неё. Под навесом выступал человек. Илья заметил воду над его головой. Ткань закрепили плохо, и он автоматически стал прикидывать, где нужно было сделать иначе. Когда вода пролилась, покачал головой. Злата отвернулась. Он понял, что она видела. Во время прощания Илья старался смотреть на Артёма, но взгляд возвращался к людям вокруг. Ему было стыдно, что он боится их взглядов больше, чем неподвижного лица в гробу. После церемонии Злата шла с Ларисой. Он позвал. Она остановилась, не сделав шага к нему. — Я хочу помочь, — сказал он. Лицо у неё было уставшее, без злости. — Сейчас не надо. Илья кивнул. Она ушла. В машине он увидел сообщение, пришедшее утром: «Не трогай больше ничего в доме». Он долго смотрел на эти слова. Потом убрал телефон и остался сидеть, пока на кладбище почти никого не осталось.

Показания У Серова на полке стоял чайник с пожелтевшей крышкой. Злата смотрела на него, пока следователь читал переписку, и вспоминала, что в первый приезд тоже смотрела именно туда. Ей хотелось, чтобы кабинет хоть немного изменился. Неправильно было возвращаться в место, где всё осталось обычным. Серов положил лист. — Вы считаете, что он делал это намеренно. Злата кивнула. — Он говорил вам об этом прямо? — Не так, как вы спрашиваете. — А как? Пришлось повторить разговор во вторник. Она рассказывала его себе десятки раз, но вслух обнаружились паузы, неуверенность, желание подобрать слова, которые не представят её совсем уж глупой. Когда дошла до романа, голос изменился. Серов уточнил даты. Она почти обиделась на отсутствие реакции. Ей было трудно признаться, а для него это стало ещё одним пунктом, который нужно записать. Через минуту поняла, что именно за этим и пришла. — Я должна была раньше… — Давайте пока о том, что было. Он спрашивал конкретно: кто жаловался, когда, кому, что отвечал Илья, какие работы продолжались. Злата раздражалась. Ей казалось, что главное уже сказано и теперь от неё требуют мелочей, чтобы не принять очевидное. Потом Серов спросил: — Вы можете отделить то, что знали тогда, от того, что поняли потом? Она не сразу ответила. Не всё могла. — Я попробую. С этим стало труднее, но честнее. Исчезли несколько красивых совпадений. Зато остались сообщения, даты, просьба Артёма вернуть кабинет, ответ управляющему. Осталась Златина жалоба и обещание Ильи. — По одному рисунку я не определю, что происходило с вашим мужем, — сказал Серов. — Но это не значит, что мы не будем проверять остальное. Злата кивнула. Выйдя, она почувствовала слабость в ногах. Позвонила Ларисе, спросила, можно ли приехать. Та жила среди неразобранных коробок. На кухне не закрывалась дверца шкафа; Лариса придерживала её коленом, когда доставала чашки. — Борис обещал прислать человека, — сказала она. — Уже две недели. Значит, выздоравливает. Злата неожиданно засмеялась. Потом сразу заплакала. Лариса поставила чашки и села рядом. Не обнимала, не советовала. Подождала. — Я ведь его любила, — сказала Злата. — Артёма? Она покачала головой. Лариса вздохнула. — Знаю. — И сейчас иногда хочу позвонить. Представляешь? Всё это рассказать ему. — Представляю. Злата посмотрела на неё с благодарностью. Ей было нужно, чтобы это не сочли доказательством того, что она ничего не поняла. Через два дня Илья попросил встретиться. Она согласилась не сразу. Сначала написала отказ, стёрла, положила телефон. Встречаться хотелось по двум причинам, и одну из них Злата старалась не замечать. Ей нужен был ответ. Ей ещё хотелось увидеть его. Поехали с Ларисой. Та осталась ждать в машине. В доме пахло так же. Возле двери стоял зонт Артёма. Злата не знала, почему его до сих пор не убрали, и тут же вспомнила: сама просила ничего не трогать. Илья ждал в гостиной. Похудел, рубашка была плохо выглажена. Она заметила это раньше, чем выражение лица, и разозлилась на привычку заботиться. — Давай у тебя, — сказал он. Они прошли в маленькую комнату. Злата села в кресло. Илья остался стоять, потом придвинул стул. Долго не начинал. Когда заговорил, речь пошла о Ланском. Он рассказывал зимний сад так подробно, будто всё ещё находился там. Злата узнавала его уязвимость — ту, которую чувствовала с первой встречи. Ей было больно слушать. Она представляла, как он стоит за дверью, как ищет объяснение, как потом возвращается за стол. Затем он заговорил о кафедре. О детском доме. В какой-то момент Злата поняла, что ждёт: вот сейчас он дойдёт до настоящего. Но он всякий раз находил ещё один эпизод, который необходимо объяснить прежде. — Илья. Он остановился. — Я верю, что тебе было плохо. В его лице появилось облегчение. Она почти не выдержала. — Но Марк тебе что сделал? Илья отвёл взгляд. — Он знал, с кем дружит. — А я? — Ты другое. — Почему? Он посмотрел на неё с растерянностью, в которой было и раздражение: она задавала вопрос, ответ на который должен был быть очевиден. — Ты же понимаешь. Злата покачала головой. — Я ходила на те же ужины. Смеялась. Иногда молчала, когда нужно было сказать. Ты не можешь считать меня другой только потому, что я тебя полюбила. Илья встал. — Ты сейчас всё упрощаешь. Она узнала фразу. В последние месяцы он произносил её, когда чужой ответ мешал его объяснению. Злата посмотрела на ветку за окном. Та касалась стекла, и когда-то это казалось уютным. — Мне нужно спросить одно. Он не сел. — Ты знал, что мне плохо? — Ты говорила. — После этого мог что-нибудь изменить? — Да. — Почему не изменил? Он смотрел на неё, словно вопрос был несправедливым по своей краткости. — Я собирался. — Я знаю. Ты мне говорил. Илья сел. Некоторое время слышно было только, как снаружи Лариса заводит машину. — Я хотел, чтобы он ушёл, — сказал он. Злата почувствовала, как сжались пальцы на подлокотнике. — А если бы я ушла вместе с ним? Он поднял глаза. В этом взгляде был ответ, которого она боялась ещё сильнее признания. Он не представлял такого выбора. В его истории Артём должен был исчезнуть, а Злата — оказаться там, где он приготовил ей место. — Я не вещь в этом доме, — сказала она тихо. Слова прозвучали слишком красиво. Злата сама услышала это и добавила проще: — Ты даже сейчас не спросил, чего я хотела. Илья закрыл лицо руками. Она встала, потом остановилась. Хотелось подойти. Она знала, что может коснуться его плеча, и он сразу возьмёт её руку. Вместо этого подняла сумку. — Я любила тебя, — сказала она. — Это не было неправдой. Он посмотрел вверх. — Злата… Она покачала головой. У двери он спросил, придёт ли она ещё. — Нет. Он отступил. В галерее отражение поставило его рядом с ней, хотя на самом деле он стоял далеко. Злата не остановилась проверять. Дошла до выхода, открыла дверь и только на крыльце поняла, что всё это время задерживала дыхание. Лариса ничего не спросила. Злата села в машину и застегнула ремень со второй попытки. По дороге позвонила Серову. Сказала, что хочет дополнить показания. После звонка несколько минут смотрела в окно. Потом попросила Ларису остановиться у магазина: дома не было еды.

Объяснительная На первом допросе Илья несколько раз поправил следователя. Его раздражало слово «оформление». Оно уменьшало работу до набора вещей, которые можно развесить, снять, заменить. Серов слушал пояснения, задавал следующий вопрос, и Илья вдруг почувствовал знакомое отчаяние: его опять не понимают. Адвокат коснулся локтя. — Отвечайте на то, о чём спрашивают. Илья замолчал. — Воронцов просил вернуть первоначальный вариант, — повторил Серов. — Вы могли это сделать? — Да. — Почему написали, что частичные изменения не рекомендуете? Он посмотрел на распечатку собственного сообщения. Привычные слова теперь лежали на столе отдельно от всех мыслей, которыми он окружал их в тот вечер. — Это нарушило бы композицию. Серов записал. Илья сразу захотел объяснить, что ответ неполный. Что речь шла о сложной системе связей, о профессиональной ответственности, о необходимости пересмотреть всё целиком. Он мог говорить об этом долго. Но следователь спросил: — Вас просили улучшить самочувствие человека или сохранить композицию? Илья не ответил. После изъятия тетрадей он несколько дней тревожился, что чужие люди не разберутся в записях. Потом начал бояться, что разберутся без труда. Особенно мучила страница про Злату. Он знал, что её прочтут. Возможно, покажут ей. Она увидит своё имя, сокращённое до буквы, и рядом — наблюдение, которое он сделал вместо помощи. Адвокат говорил, что необходимо различать намерение, последствия и доказанную связь между ними. У людей были свои обстоятельства, состояние здоровья, семейные проблемы. Экспертам предстоит многое выяснить. Илья слушал с жадным облегчением. Значит, не всё принадлежит ему. Значит, можно отделить. В камере, оставшись без разговора, он снова прокручивал это объяснение. Оно было разумным. В отличие от его прежних убеждений, даже осторожным. Только воспользовался бы он им для одного: чтобы не думать о том, что знал наверняка. Он знал, что Ланскому плохо, и не исправил. Знал, что Марк просит помощи, и тянул. Знал, что Злата страдает, и успокоился, когда услышал о маленькой комнате. Всё остальное ещё предстояло устанавливать. Этого уже хватало, чтобы не спать. В первый месяц Илья часто вспоминал детский дом. Здесь были похожие звуки: чужой кашель ночью, шаги за дверью, кровать, на которой любое движение слышно всем. Он ловил себя на желании считать возвращение в несвободу доказательством того, что жизнь с самого начала была против него. Эта мысль утешала. Поэтому он стал относиться к ней с подозрением. Сокамерник однажды попросил нарисовать кухню. Илья сперва решил, что тот шутит, но мужчина подробно объяснял про холодильник, окно, батарею. — А стол здесь влезет? Илья уже собирался сказать, как лучше, и вдруг спросил: — Вы где сидеть любите? Мужчина удивился. — У окна. Курю. Разговор оказался простым. Нужно было помочь чужому человеку устроить конкретное место. Илья сидел над схемой и чувствовал слабое, почти забытое удовольствие от работы, в которой не требовалось ничего доказывать. Потом вспомнил, что человек может вообще не вернуться в ту квартиру, и убрал лист. Серёга пришёл через полтора месяца. Выглядел усталым. Сначала они говорили о вещах Ильи, о квартире, о том, что делать с оставшимися заказами. Серёга сообщил, что забрал стеллаж. — Собрал? — Собрал. Одну полку заменил. Илья кивнул. Он ждал упрёка. Ждал, что Серёга скажет: я ведь говорил. Был даже готов рассердиться заранее. Серёга спросил: — Ты хотел, чтобы им было плохо? Илья опустил глаза. Можно было начать с объяснений. Серёга выслушал бы, но вопрос остался бы на месте. — Да. — И Злате? — Нет. Это слово вырвалось быстро, почти с облегчением. Серёга помолчал. — А получилось? Илья не смог поднять голову. Они ещё посидели. В конце Серёга сказал, что придёт снова. — Зачем? — спросил Илья. В вопросе было больше, чем он хотел показать: страх, надежда, почти детская попытка заранее отвергнуть то, чего очень ждёшь. Серёга вздохнул. — Потому что я тебя знаю. Теперь надо понять, чего я о тебе не знал. После свидания Илья попросил бумагу. Сначала писал Злате. Начал с её имени, потом рассказал о том, как в детском доме рисовал комнаты. На второй странице понял, что опять ведёт её по длинному коридору собственного прошлого, в конце которого она должна будет простить. Он отложил письмо. Взял другой лист и написал для Серова. Без вступления. Перечислил проекты, даты, жалобы. Указал, когда мог начать переделку и почему откладывал. Писать «почему» было труднее всего. Под рукой постоянно оказывались благородные объяснения, уже использованные, удобные. Илья вычёркивал их. В одном месте заменил «я предполагал» на «я хотел». Потом уточнил, чего именно хотел. Беспомощности Ланского. Тревоги Марка. Разрушения спокойствия Артёма. Чтобы Злата нуждалась в нём больше, чем в ком-нибудь ещё. На этой фразе остановился. Она была правдивее, чем всё, что он до сих пор писал о любви. О смерти Артёма он не стал утверждать того, чего не знал. Написал, что видел ухудшение, понимал, что последствия могут оказаться тяжёлыми, и продолжал откладывать исправление. Что желание избавиться от соперника позволяло ему не задавать следующий вопрос. Поставил подпись. Ему не стало легче. Он, кажется, ждал именно этого и теперь почувствовал почти обиду: признался, а ничего внутри не изменилось. За столом больше не было работы, которую можно было закончить и отложить в сторону. Илья сидел, пока не попросили освободить место. Листы отдал на следующий день.

Кресло Когда судья закончил читать приговор, Злата прежде всего почувствовала голод. С утра выпила кофе и ничего не ела. Эта простая телесная потребность показалась почти оскорбительной после всего, что прозвучало в зале. Она сидела, прислушиваясь к себе, и пыталась вызвать другое чувство: облегчение, торжество, окончательную печаль. Ни одно не приходило по требованию. Илья слушал стоя. За время процесса Злата привыкла видеть его издалека. Перестала искать во взгляде сообщение, предназначенное только ей. Иногда он смотрел в её сторону, иногда нет. Это больше не определяло, как пройдёт остаток дня. Суд принял не всё, с чем она когда-то пришла к Серову. Часть связей осталась недоказанной, о некоторых выводах спорили. Чужая жизнь не складывалась в такую ясную схему, какую рисовал для себя Илья. Но установили то, что можно было установить: намеренные действия, повторяющиеся жалобы, обман, сознательные отказы исправлять. Злата выслушала приговор и поняла, что вопрос о последнем вечере Артёма останется с ней. Ни один человек в этом здании не мог рассказать, что произошло у него в голове после её ухода. Раньше она считала, что обязана найти ответ. Теперь училась выдерживать его отсутствие. Лариса ждала в коридоре. — Поедим? Злата кивнула. В кафе они долго молчали. Потом Лариса показала фотографию пирога, который испёк Борис. Пирог был плоский, почти чёрный по краям. — Он решил, что я вернусь, если научится готовить. — А ты? — Я пока заказываю доставку. Злата рассмеялась. На этот раз не испугалась собственного смеха. Марк жил в городе, понемногу вернулся к делам. Продолжал получать помощь и однажды сам позвонил узнать, как она. После разговора Злата плакала: было странно снова услышать обычный голос человека, которого она уже привыкла мысленно беречь от всего. Дом Воронцовых продали после переделки. Злата передала новым хозяевам документы, рассказала то, что считала необходимым. На фотографии обновлённых комнат смотреть не стала. Ей не нужно было убеждаться, что там теперь хорошо. Она жила в квартире с тремя комнатами. Могла позволить себе больше, но больше не требовалось. Деньги Артёма не отвергла. Долго думала, не делает ли это подозрительным всё, что она говорит о самостоятельности, потом устала судить собственную жизнь целиком. Были конкретные обязательства, дела, письма его дочери. Их и решала. Материалы из суда вернули в большой папке. Среди них оказался ранний рисунок её маленькой комнаты. Илья нарисовал сосну, кресло, полку. Возле кресла стояла чашка. Злата помнила, как впервые увидела этот лист и почувствовала благодарность: человек потратил время, представляя её утро. Это не исчезло из памяти вместе с остальным. Она рассматривала рисунок долго, потом убрала в шкаф. Не уничтожила и не повесила. Оказалось, с вещью можно некоторое время ничего не делать. Вечером приходила Лариса. Они собирались смотреть фильм, но проговорили на кухне до позднего времени. Уходя, та забыла перчатки. Злата положила их возле двери и отправила короткое сообщение. Потом прошла в комнату. Кресло стояло у окна. Днём там было светло, вечером тянуло прохладой. Она давно хотела его передвинуть, но каждый раз откладывала: вроде бы и так можно сидеть. Взялась за подлокотники, отодвинула ближе к лампе. Села, поняла, что мешает столик, и передвинула его тоже. На ковре остались четыре вмятины. Злата некоторое время смотрела на них. Раньше ей захотелось бы поправить ворс, убрать следы неудачного расположения, сделать так, будто всё сразу стояло правильно. Она принесла книгу. За окном темнело, и в стекле постепенно появлялась комната. Злата увидела своё отражение, лампу, край шкафа. На секунду напряглась — привычка ещё оставалась. Потом опустила глаза на страницу. В квартире было тихо. Она читала, пока не захотела спать.