Жизнь взаймы

Я убил своего внука. Нет, это не совсем точно. Когда я пишу эти строки, он ещё жив. Врачи даже говорят, что у нас есть надежда. Впрочем, слово «надежда» врачи употребляют с той же осторожностью, с какой банкиры произносят слово «гарантия». А в моём возрасте уже начинаешь понимать разницу между тем, что тебе говорят, и тем, что предпочитают не говорить. Сегодня утром я смотрел, как Даня пытался самостоятельно застегнуть рубашку. Ему четырнадцать лет. Пальцы у него дрожали, и маленькая перламутровая пуговица никак не хотела попадать в петлю. Наконец он рассердился и попросил меня помочь. Мне пришлось отвернуться. Я не мог смотреть на эти пальцы. Когда-то они были маленькими, смешными, вечно испачканными шоколадом. Я помню, как он просовывал их в мою ладонь и говорил: «Дедушка, держи меня крепче, а то я потеряюсь». Теперь его пальцы похожи на мои. Иногда я думаю, что самое страшное наказание для человека — не смерть. Самое страшное — видеть, как твои ошибки становятся морщинами на лице того, кого ты любишь. Но я забегаю вперёд. В моей истории всё началось со среды. Обыкновенной среды, которая никак не желала наступать. Это было девять лет назад, на берегу Средиземного моря. Мне тогда исполнилось семьдесят два. Возраст, в котором человек ещё способен считать себя мужчиной, особенно если поблизости нет зеркала, но уже перестаёт покупать зелёные бананы впрок. Моя жена Вера умерла двумя годами раньше. С тех пор я плохо переносил тишину. Когда живёшь с человеком сорок три года, ты привыкаешь не только к его присутствию, но и к звукам, которые он издаёт, сам того не замечая. Вера любила тихонько напевать, когда готовила завтрак. Причём она никогда не знала слов целиком и обычно заменяла их какими-то нелепыми слогами. Иногда меня это раздражало. Теперь я был готов отдать половину оставшейся жизни, лишь бы ещё раз услышать, как она фальшиво поёт на кухне. Именно поэтому дочь настояла, чтобы я поехал с ними к морю. — Папа, тебе надо отвлечься. Я всегда удивлялся этому выражению. От чего можно отвлечься, когда умерла женщина, с которой ты прожил почти всю жизнь? От любви? От памяти? От пустой половины кровати? Но спорить не стал. Во-первых, дочь унаследовала характер матери. Во-вторых, ехал Даня. А ради Дани я в то время готов был отправиться хоть на Луну. В то утро он разбудил меня без четверти семь. — Дедушка! Я открыл один глаз. — Что случилось? — Сегодня среда? — Нет. — А какой сегодня день? — Воскресенье. Он нахмурился. — Ты уверен? — К сожалению, да. Даня постоял возле кровати, размышляя. Ему было пять лет, четыре месяца и одиннадцать дней. Последнюю цифру он велел мне не забывать, потому что, по его мнению, каждый прожитый день приближал его к взрослой жизни. — А может, ты ошибся? — В чём? — В днях. — Даня, я сорок лет преподавал в медицинском университете. Мне приходилось считать вещи гораздо сложнее дней недели. — Но ты же старенький. Против этого аргумента возразить было трудно. Я вздохнул и сел. — Хорошо. Допустим, я ошибся. Что тогда? — Тогда сегодня среда! Он произнёс это с таким восторгом, словно ошибка престарелого профессора могла изменить устройство Вселенной. Дело заключалось в том, что на среду была назначена поездка в Диснейленд. Даня мечтал о ней почти год. Он заранее изучил карту парка, выучил названия аттракционов и несколько раз объяснял мне, почему настоящий сказочный замок непременно должен быть голубым. — А красным нельзя? — Дедушка, ты ничего не понимаешь! Я согласился. Мне вообще всё чаще приходилось соглашаться с тем, что я ничего не понимаю. Особенно в вопросах, касавшихся компьютерных игр, современных мультфильмов и женской логики. После завтрака мы пошли к морю. Даня нёс пластмассовое ведёрко, две лопатки и деревянный кораблик, который я купил ему накануне. У самой воды он остановился. — Дедушка, а сколько ещё ждать до среды? — Три дня. — Три?! Он посмотрел на меня так, словно я сообщил ему о трёх пожизненных заключениях. — Целых три дня?! — Даня, это совсем немного. — Для тебя немного! Я рассмеялся. — А для тебя? Он сел на песок. Некоторое время молча копал ямку. Потом поднял голову. — Для меня это целая вечность. Я не придал этим словам значения. Дети часто преувеличивают. Для них огромной бедой бывает потерянная игрушка, а величайшим счастьем — мороженое, купленное вне расписания. Но Даня продолжал: — Ты понимаешь, дедушка, я вчера весь день ждал, чтобы наступило сегодня. А сегодня наступило, и оказалось, что это опять не среда. — Ну и что? — Как это «ну и что»?! Он даже перестал копать. — Значит, мне придётся ещё завтра ждать. И послезавтра. И только потом... Он вдруг замолчал. В глазах его появились слёзы. — Дедушка, я не хочу столько ждать. Я присел рядом. — Данечка, но ведь время всё равно пройдёт. Он покачал головой. — Оно не проходит. — Как это? — Оно стоит. И тут мне почему-то стало не по себе. Не от его слов. От того, насколько искренне он это сказал. Для него время действительно стояло. Огромное, бесконечное, невыносимое. И впереди лежали целых три дня — пространство, которое он не мог охватить воображением. Я погладил его по голове. — Знаешь, когда ты вырастешь, всё будет наоборот. — Как? — Время начнёт идти очень быстро. Он удивился. — Быстрее машин? — Иногда мне кажется, быстрее самолётов. — А ты можешь его замедлить? Я улыбнулся. — Нет, мой хороший. Он посмотрел на меня с разочарованием. — Но ты ведь профессор! — Да. — И учёный! — Да. — И даже лечишь людей! — Иногда получается. Даня вздохнул. — Тогда придумай. Я рассмеялся. — Что придумать? — Чтобы время шло как надо. Я хотел спросить, как именно надо. Но он уже побежал к воде. А я остался сидеть на песке. Сейчас, когда я вспоминаю этот разговор, мне кажется, что в тот момент кто-то невидимый предупреждал меня. Разумеется, это глупость. Я учёный и не верю в знамения. Я не верю в предчувствия. Не верю в мистическую связь событий. И всё же... Человеку, совершившему непоправимое, очень хочется верить, что судьба заранее подавала ему сигналы. Это позволяет хотя бы разделить с ней ответственность. В тот день я впервые за много лет вспомнил себя ребёнком. Мне было лет шесть. Мы жили в старой ленинградской коммунальной квартире. Отец работал на заводе. Мать преподавала математику. Они возвращались поздно. А я сидел у окна и ждал. Помню зимний вечер. За окном падал снег. Во дворе горел единственный фонарь, вокруг которого кружились снежинки. На стене висели часы. Большие, круглые, с жёлтым циферблатом. Я смотрел, как ползёт секундная стрелка. Она делала круг. Потом ещё один. Потом третий. Но минутная почти не двигалась. Мне казалось, что я провожу у окна целую жизнь. Однажды я даже решил, что часы сломались. Снял их со стены. Потряс. Они продолжали идти. Тогда я заплакал. Потому что не понимал, как можно пережить столько времени до маминого возвращения. А теперь? Теперь я просыпался в понедельник, а в пятницу удивлялся, куда исчезла неделя. Я покупал новогодние подарки, а потом почти сразу снова видел украшенные ёлки. Однажды, разбирая бумаги, обнаружил приглашение на конференцию, которая, как мне казалось, состоялась совсем недавно. Оказалось, прошло одиннадцать лет. Одиннадцать! За это время Даня мог бы дважды прожить всю свою тогдашнюю жизнь. А я даже не заметил. Я сидел под зонтом и смотрел на море. Вдруг мне пришла в голову мысль. Сначала простая. Почти банальная. А потом настолько чудовищная по своим последствиям, что теперь я предпочёл бы никогда её не иметь. Что, если человек стареет не только потому, что его организм изнашивается, но и потому, что сокращается сама полнота переживаемого времени? Я знал, что мозг ребёнка и старика по-разному обрабатывает информацию. Знал, как меняются внимание, память, нейронная пластичность. Знал, что субъективная длительность событий зависит от количества изменений, которые человек способен заметить и сохранить. Но ведь между восприятием времени и биологическим старением могла существовать связь, которую никто ещё не исследовал! Я достал блокнот. Нарисовал схему. Потом ещё одну. Подчеркнул несколько слов. И вдруг понял, что не слышу моря. Не вижу солнца. Не замечаю людей. Я уже был в лаборатории. Мысленно. За тысячу километров отсюда. Передо мной стояла задача, которой можно было посвятить остаток жизни. И, возможно, именно этот остаток сделать бесконечным. — Дедушка! Я поднял голову. Даня стоял передо мной. В руках он держал сломанную башню песочного замка. — Пойдём купаться! — Подожди минутку, мой хороший. — Ну дедушка! — Сейчас, Данечка. Только запишу одну мысль. Он постоял. Потом молча положил башню на песок. И пошёл к воде один. Я видел, как он оглянулся. Но не встал. Мне казалось, что мысль может исчезнуть, если я отвлекусь хотя бы на секунду. Теперь я часто вспоминаю именно этот момент. Не лабораторию. Не открытие. Не медицинскую премию, которую мне вручат через шесть лет. А маленького мальчика с пластмассовой лопаткой. Который хотел, чтобы дедушка пошёл с ним купаться. И дедушку, который был слишком занят изобретением времени, чтобы подарить ему десять минут. Вечером мы сидели на балконе. Даня устроился у меня на коленях. Море уже потемнело. На дальнем берегу зажглись огни. Он долго молчал, потом спросил: — Дедушка, а когда ты умрёшь? Дети удивительно жестоки в своей невинности. Они спрашивают о вещах, которые взрослые стараются не произносить вслух. — Не знаю, Данечка. — Скоро? — Надеюсь, не очень. Он задумался. — А можно сделать, чтобы ты не умирал? Я обнял его. — Пока нельзя. — А ты придумай. Второй раз за день. И второй раз он произнёс это с полной уверенностью в моих возможностях. Я вдруг почувствовал такую нежность к нему, что стало трудно дышать. — Постараюсь, мой мальчик. Он прижался щекой к моей груди. — Только обязательно. — Почему? — Потому что я хочу, чтобы ты всегда со мной ездил. — Куда? — В Диснейленд. И ещё куда-нибудь. Я поцеловал его в макушку. От волос пахло морем, детским шампунем и солнцем. — Хорошо, Данечка. — Обещаешь? — Обещаю. Он закрыл глаза. Через несколько минут уснул. А я продолжал сидеть, боясь пошевелиться. На горизонте медленно погас последний красный отблеск заката. И я подумал, что, возможно, впервые в жизни понял, для чего мне действительно нужно время. Не для научных работ. Не для премий. Не для путешествий. А для того, чтобы как можно дольше держать на руках этого маленького человека. Сейчас, спустя девять лет, я снова держу его руку. Только она уже почти взрослая. Кожа сухая. Пальцы худые. Под ногтями появилась странная синеватая тень. Даня спит. Иногда во сне он тихонько стонет. На соседнем столике лежит старый деревянный кораблик, тот самый, который я купил ему на море. Он сохранил его. А я сохранил фотографию, сделанную в тот день. На ней пятилетний мальчик смеётся, стоя по колено в воде. И рядом с ним старик, который ещё не знает, что станет убийцей собственного счастья. Я смотрю на фотографию и думаю: Господи, почему же я тогда не пошёл с ним купаться? Ведь у меня было столько времени. Столько времени... А я этого не знал. Конец первой главы. Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым

Я никогда не верил в то, что люди способны изменить свою жизнь с понедельника. Обычно это происходит во вторник, после обеда, когда ты совершенно не готов к переменам и, как назло, на тебе старые брюки. Однако со мной всё случилось в четверг. Мы вернулись с моря накануне вечером, а утром я уже стоял перед дверью своей лаборатории. На двери висела табличка: «Профессор М. А. Левин. Лаборатория экспериментальной нейрофизиологии». Я посмотрел на неё и вдруг подумал, что за сорок с лишним лет сумел сделать из собственной фамилии научное учреждение. Это было приятно, но совершенно бесполезно. Особенно по вечерам, когда не с кем было ужинать. За дверью кто-то смеялся. Я узнал голос Анны Сергеевны, нашего лаборанта, и почему-то обрадовался. Живые человеческие голоса всегда действовали на меня успокаивающе. Особенно после смерти Веры. Я вошёл. — Доброе утро, господа! Три головы повернулись ко мне. Молодой аспирант Павел немедленно спрятал мобильный телефон. Анна Сергеевна поправила халат. А доктор Лазарев, мой заместитель, посмотрел на часы. — Михаил Андреевич, вы же должны были вернуться только в понедельник! — Я тоже так думал. — Что-то случилось? — Случилось. Они насторожились. — У меня появилась идея. Лазарев облегчённо вздохнул. — Слава богу! А я уж решил, что вы заболели. — Это ещё неизвестно, — ответил я. — Некоторые идеи опаснее воспаления лёгких. Лазарев был на двадцать лет моложе меня и обладал качеством, которое я всегда ценил в учёных больше таланта. Он умел сомневаться. Не в начальстве. В результатах. Его звали Виктор Петрович, но за глаза сотрудники называли его Виктором Неверующим. Стоило кому-нибудь получить особенно красивые экспериментальные данные, как он немедленно обнаруживал неисправный датчик, неправильно выбранную контрольную группу или студента, перепутавшего пробирки. Поэтому, когда я изложил ему свою гипотезу, он выслушал меня внимательно. Потом спросил: — Вы хотите вернуть старикам детское восприятие времени? — Именно. — Зачем? — Чтобы продлить их жизнь. — Простите, Михаил Андреевич, но одно из другого не следует. — Пока не следует. — И вы собираетесь доказать связь? — Я собираюсь выяснить, существует ли она. Он помолчал. — А если существует? — Тогда, Витя, мы с вами очень сильно пожалеем, что не родились на пятьдесят лет позже. Он улыбнулся. Я тоже. В ту минуту мне казалось, что впереди нас ждут исключительно приятные открытия. Как же мало человек знает о собственной судьбе. Начали мы с самых обыкновенных часов. И это обстоятельство до сих пор вызывает у меня горькую усмешку. Для исследования времени мне понадобилось устройство, которое человечество изобрело несколько столетий назад. Только теперь я понимаю, насколько самонадеянно мы называли часами прибор, измерявший не время, а равномерное движение стрелок. Время — совсем другое. Попробуйте провести пять минут возле операционной, в которой умирает ваш ребёнок. А потом пять минут в объятиях любимой женщины. И скажите мне, что это одна и та же величина. У моей матери были настенные часы. Немецкие. С деревянным корпусом, медным маятником и тяжёлым, немного хриплым боем. Каждые полчаса они издавали звук, похожий на кашель старого человека. Мать купила их ещё до войны. Отец ненавидел эти часы. — Софья, — говорил он, — убери эту проклятую штуку! Она всю ночь кашляет! Мать отвечала: — Лёва, это часы. Они не могут кашлять. — Тогда почему я не могу из-за них спать?! — Потому что ты нервный. Отец обижался. А я любил их. Особенно зимой. Когда родители уходили на работу, я оставался с бабушкой, которая большую часть дня спала в кресле. Тогда часы становились единственным живым существом в квартире. Они тикали. Разговаривали со мной. Иногда я даже пытался подражать их дыханию. И ждал. Всегда чего-нибудь ждал. Маму. Папу. Нового года. Дня рождения. Весны. Первого снега. Мне кажется, всё моё детство состояло из ожиданий. Но удивительная вещь: вспоминая его теперь, я вижу, что ожидания занимали гораздо больше места, чем события, ради которых я ждал. Новогодний праздник заканчивался за несколько часов. А предшествовавший ему декабрь длился целую жизнь. Часы сохранились. После смерти матери я забрал их к себе. Вера сперва возражала. — Миша, они совершенно не подходят к нашей мебели. — Это часы моей матери. — Я понимаю. Но они ужасные! — Вера... — Хорошо, пусть висят. Она выдержала паузу. — Только не в спальне. Мы повесили их в моём кабинете. Там они провисели тридцать шесть лет. После смерти Веры я перестал их заводить. Мне казалось невыносимым слышать, как что-то продолжает отсчитывать секунды, когда человека уже нет. А в тот четверг, вернувшись из лаборатории, я неожиданно подошёл к стене и завёл маятник. Раздалось первое осторожное тиканье. Потом второе. Потом третье. Комната словно ожила. Я сел напротив. И просидел так почти час. Мне хотелось понять, что именно изменилось между тем мальчиком, который когда-то не мог дождаться родителей, и стариком, который теперь не успевал оглянуться, как наступала ночь. Часы остались прежними. Значит, изменился я. Но что именно? На следующий день мы начали первые исследования. Я не стану утомлять тебя, Данечка, подробностями. Возможно, когда-нибудь ты прочитаешь мои научные статьи и поймёшь их лучше, чем я сам. Скажу только, что в человеческом мозге существует множество механизмов, участвующих в ощущении длительности. Одни связаны с вниманием. Другие — с памятью. Третьи — с эмоциональным состоянием. Мы обнаружили, что для субъективного восприятия времени огромное значение имеет не само количество событий, а то, насколько полно сознание успевает их различить и сохранить. Это было известно и раньше. Но меня интересовал другой вопрос. Что произойдёт, если увеличить эту способность многократно? Станет ли человек просто ощущать день более длинным? Или изменится что-то в его организме? Вторая возможность выглядела фантастической. Именно поэтому я не мог о ней забыть. Первой согласилась участвовать в исследованиях Анна Сергеевна. Ей было тридцать два года. Она недавно развелась с мужем, воспитывала шестилетнюю дочь и обладала удивительной способностью одновременно работать с двумя приборами, разговаривать по телефону и помнить, что дома заканчивается молоко. Однажды я спросил: — Анечка, как вам удаётся всё успевать? Она улыбнулась. — Никак, Михаил Андреевич. Я просто научилась не показывать, что не успеваю. Теперь она сидела перед экраном, на котором возникали световые импульсы. Мы просили её нажимать кнопку каждый раз, когда она замечала определённое изменение. Затем изменяли параметры стимуляции. После первого сеанса Анна сняла электроды и удивлённо спросила: — Уже всё? — Да. — Странно. — Что странно? — Мне показалось, что прошло минут сорок. Я посмотрел на часы. Прошло семь минут. Лазарев заинтересованно поднял голову. — Аня, вы уверены? — Конечно. Она пожала плечами. — У меня такое ощущение, будто я очень долго сидела и о чём-то думала. — О чём? — О дочке. Она улыбнулась. — Представляла, как мы летом поедем к морю. У меня почему-то сжалось сердце. Море. Ребёнок. Ожидание. Среда. Всё возвращало меня к тому разговору с Даней. К вечеру Анна сказала, что чувствует необыкновенную бодрость. Обычно после рабочего дня она уставала настолько, что едва могла приготовить ужин. Теперь же, по её словам, ей хотелось гулять. — Представляете, Михаил Андреевич, — смеялась она, — я сегодня даже поиграла с дочкой в прятки! — А обычно? — Обычно говорю, что у мамы болит голова. Она замолчала. Потом добавила: — Знаете, я вдруг заметила, какая она смешная. — Кто? — Дочка. Всё время что-то придумывает, рассказывает. Раньше я слушала вполуха. А сегодня сидела рядом почти час. Она посмотрела на меня. — Может, ваше устройство просто помогает человеку перестать спешить? Я не ответил. Потому что именно об этом думал весь день. Вечером мне позвонила дочь. — Папа, ты опять в лаборатории? — Уже дома. — Ел? — Конечно. — Что? Я посмотрел на лежавшее передо мной яблоко. — Яблоко. — Папа! — И ещё чай. — Это не ужин! Я улыбнулся. Как же удивительно устроена жизнь. Сначала мать требует, чтобы ты ел. Потом жена. Потом дочь. А ты всю жизнь мечтаешь, чтобы тебя оставили в покое. И лишь когда все наконец перестают тебя кормить, понимаешь, что это и было счастье. — Хорошо, Леночка. Сейчас что-нибудь приготовлю. — Даня хочет с тобой поговорить. Я услышал шорох. Потом знакомый голос: — Дедушка! — Да, мой хороший. — Ты когда приедешь? — В субботу. — А сегодня какой день? — Пятница. Он задумался. — Значит, завтра? — Да. — Ой, как хорошо! Я улыбнулся. — Почему? — Потому что завтра совсем близко! Он радостно засмеялся. И вдруг спросил: — Дедушка, ты уже придумал, как сделать время медленным? У меня пересохло во рту. — Почти, Данечка. — Правда?! — Правда. — Тогда приезжай скорее. Я хочу попробовать. Я рассмеялся. — Сначала надо всё проверить. — На ком? — На взрослых. — Почему?! — Потому что взрослые должны иногда первыми делать глупости. Он долго смеялся. И я смеялся вместе с ним. Ночью мне приснилась Вера. Она стояла на кухне в своём старом синем халате. На плите кипел чайник. Я сидел за столом. Мне было лет сорок. У нас ещё не было внука. Даже дочь была маленькой. Вера что-то говорила. Я не слышал слов. Но знал, что она сердится. Потом она вдруг подошла, положила руки мне на плечи и сказала совершенно отчётливо: — Миша, ты опять пытаешься переделать жизнь. — А что в этом плохого? Она улыбнулась. — Ничего. Потом стала серьёзной. — Только не забудь спросить у жизни, согласна ли она. Я проснулся. Часы в кабинете пробили четыре. За окном шёл дождь. И мне неожиданно захотелось заплакать. Не от горя. Не от одиночества. А от того, что во сне Вера снова была живая. И я, глупый старик, потратил отпущенные нам минуты на спор. На следующей неделе мы получили результаты второго исследования. Один из испытуемых утверждал, что пятнадцатиминутный сеанс продолжался почти два часа. Другой вспоминал каждую подробность происходившего с такой точностью, какой мы никогда прежде не наблюдали. Третий после процедуры неожиданно сообщил, что давно мучившая его хроническая боль стала значительно слабее. Лазарев был настроен скептически. — Михаил Андреевич, это может быть эффект ожидания. — Может. — Или изменение внимания. — Возможно. — Или действие нейромодуляции на болевые центры. — Не исключено. Он посмотрел на меня. — Тогда почему вы улыбаетесь? — Потому что вы перечислили три объяснения, и каждое из них стоит отдельного исследования. Лазарев покачал головой. — Вы неисправимый оптимист. — Нет, Витя. Я старый человек, которому очень хочется ошибиться в пользу надежды. Первое настоящее чудо произошло в конце октября. В лабораторию пришла женщина по имени Мария Фёдоровна. Ей было восемьдесят четыре года. Она страдала тяжёлыми нарушениями сна, хронической болью и прогрессирующей потерей памяти. Привела её внучка. Маленькая, серьёзная девушка, лет двадцати пяти. Она долго объясняла, как трудно стало жить с бабушкой. Та путала дни недели. Забывала имена. Иногда ночью вставала и собиралась на работу, хотя сорок лет была на пенсии. Мария Фёдоровна сидела рядом и молчала. Я спросил её: — А чего бы вам самой хотелось? Она посмотрела на меня. Подумала. И неожиданно сказала: — Увидеть мужа. Внучка вздрогнула. — Бабушка, дедушка умер двадцать лет назад. Мария Фёдоровна кивнула. — Знаю. Потом посмотрела на меня. — Я не сумасшедшая, доктор. Я понимаю, что его нет. Просто иногда мне кажется, что он совсем рядом. А вспомнить лицо не могу. Она закрыла глаза. — Голос помню. Руки помню. Даже как он кашлял, помню. А лицо исчезло. И добавила почти шёпотом: — Это очень страшно, доктор. Когда человек умер, а ты его ещё и забываешь. Я долго молчал. Потом сказал: — Давайте попробуем вам помочь. Сеанс продолжался двенадцать минут. Мария Фёдоровна лежала неподвижно. Мы осторожно изменяли параметры стимуляции, наблюдая за её состоянием. На восьмой минуте по её лицу потекли слёзы. Я уже хотел остановить процедуру. Но женщина подняла руку. Словно просила не мешать. А потом улыбнулась. Так улыбаются люди, которые неожиданно встретили кого-то бесконечно дорогого. Когда мы сняли электроды, она долго не открывала глаза. Наконец прошептала: — Серёжа... Внучка бросилась к ней. — Бабушка! Мария Фёдоровна посмотрела на девушку. И заплакала. — Я его вспомнила, Леночка. — Кого? — Деда твоего. Она закрыла лицо руками. — Господи, какой же он был красивый... Потом засмеялась сквозь слёзы. — А ведь все говорили, что ничего особенного. Нос большой, уши торчат. А для меня красивее никого не было. Она смотрела куда-то мимо нас. Туда, где мы ничего не видели. — Он стоял у окна. Молодой. В своей клетчатой рубашке. И говорил, что мы обязательно поедем на море... Женщина вдруг замолчала. — Так и не поехали. В кабинете стало тихо. Внучка обняла её. А я отвернулся к монитору. Потому что почувствовал, как по лицу текут слёзы. После процедуры Мария Фёдоровна впервые за несколько месяцев спокойно проспала всю ночь. На следующий день она попросила внучку отвезти её к морю. Не летом. Не весной. Немедленно. — Бабушка, сейчас ноябрь! — Ну и что? — Холодно! Мария Фёдоровна улыбнулась. — Леночка, мне восемьдесят четыре года. Если я буду ждать хорошей погоды, могу вообще никуда не поехать. Они уехали через три дня. Потом внучка прислала фотографию. Старая женщина сидела на пустынном пляже. На коленях лежал тёплый плед. Позади было серое море. Она улыбалась. Под фотографией внучка написала: «Доктор, бабушка говорит, что впервые за много лет никуда не спешит. Спасибо вам». Я поставил фотографию на стол рядом с фотографией Веры. И подумал, что ради таких минут стоило заниматься наукой всю жизнь. Но именно в тот день Лазарев принёс мне первые результаты повторного биологического обследования. — Михаил Андреевич, посмотрите. Я изучил таблицу. Некоторые показатели Марии Фёдоровны изменились необычным образом. Слишком быстро. Слишком согласованно. И не так, как мы ожидали. — Перепроверьте, — сказал я. — Уже дважды. — Тогда проверьте третьим методом. Лазарев помолчал. — Вы понимаете, что это может означать? Я понимал. Но не хотел произносить вслух. Потому что одно дело — помочь человеку вспомнить лицо умершего мужа. И совсем другое — обнаружить, что вместе с памятью к нему, возможно, возвращается сама жизнь. Я снова посмотрел на фотографию Марии Фёдоровны. Она сидела у моря и улыбалась. Впереди у неё, может быть, оставалось всего несколько месяцев. А может быть... Я отогнал мысль. Слишком рано. Нельзя делать выводы по одному случаю. Но вечером, уходя из лаборатории, я поймал себя на том, что иду быстрее обычного. Почти бегу. Мне хотелось скорее прийти домой. Завести часы. Сесть за стол. И попробовать представить, что ждёт нас впереди. Дома меня встретила тишина. Я включил свет. Снял пальто. Прошёл в кабинет. Часы матери продолжали тикать. Вера смотрела на меня с фотографии. Я налил себе немного коньяка. Поднял рюмку. — Ну что, Верочка... Помолчал. — Кажется, я нашёл способ задержаться здесь подольше. И мне вдруг показалось, что она сейчас ответит. Как отвечала всегда, когда я начинал строить слишком грандиозные планы: «Миша, только не забудь вынести мусор». Я рассмеялся. Потом выпил. И неожиданно сказал вслух: — Господи, как же я по тебе скучаю... Часы пробили одиннадцать. Я сидел перед фотографией жены и чувствовал себя почти счастливым. Ведь если моя догадка подтвердится, у меня ещё будет время. Много времени. Я увижу, как вырастет Даня. Как он впервые влюбится. Как окончит университет. Как женится. Может быть, даже подержу на руках его ребёнка. Мне представилась маленькая рука, протянутая ко мне из будущего. Я улыбнулся. И тогда впервые подумал о том, чтобы испытать метод на себе. Мне казалось, я собираюсь совершить поступок во имя любви. Теперь я знаю, что самые страшные человеческие ошибки часто начинаются именно с этого убеждения. Я допил коньяк. Погасил свет. И лёг спать. А часы продолжали идти. Тик. Так. Тик. Так. Я ещё не знал, что когда-нибудь возненавижу этот звук. И что наступит ночь, когда я буду готов отдать всё на свете, лишь бы заставить стрелки повернуть назад. Не для себя. Для мальчика, который всё ещё верил, что его дедушка может придумать что угодно.

В тот год зима наступила неожиданно. Впрочем, в нашем городе она всегда наступала неожиданно, особенно для коммунальных служб и людей, которые искренне верили прогнозам погоды. Первый снег выпал в середине ноября. Я стоял у окна лаборатории и наблюдал, как он ложится на голые ветви деревьев. Мне было семьдесят два года, и я вдруг вспомнил, что в детстве первый снег всегда казался началом чего-то прекрасного. Теперь он означал необходимость переобуть автомобиль, найти зимнее пальто и приготовиться к очередному сезону повышенного артериального давления. Видимо, старость начинается тогда, когда чудеса постепенно превращаются в хозяйственные хлопоты. — Михаил Андреевич, к вам посетитель. В дверях стояла Анна. — Кто? — Мария Фёдоровна. С внучкой. Я удивился. После поездки к морю старушка не появлялась почти месяц. И вот теперь она стояла посреди моего кабинета. В том же старом пальто. В нелепой вязаной шапочке. С маленькой сумкой, которую пожилые женщины носят так, словно в ней заключена вся история их жизни. Но лицо её изменилось. Не могу сказать, что она помолодела. Морщины остались на месте. Седые волосы тоже. Однако в глазах появилось выражение, которого прежде не было. Она словно снова чего-то ждала. — Здравствуйте, доктор. — Мария Фёдоровна! Как море? — Холодное. Она улыбнулась. — А какое красивое! Внучка помогла ей сесть. — Бабушка хотела вас поблагодарить. — За что? Старушка покачала головой. — Вы, доктор, наверное, сами не понимаете, что сделали. Она достала из сумки фотографию. На ней был молодой мужчина в военной форме. Тёмные волосы. Большие уши. Немного насмешливые глаза. — Серёжа, — сказала она. Я взял фотографию. — Ваш муж? — Да. Она некоторое время смотрела на снимок. Потом произнесла: — Знаете, я вдруг вспомнила, как мы с ним познакомились. Я улыбнулся. — Расскажите. — Это было в пятьдесят седьмом году. На танцах. Он подошёл ко мне и спросил, можно ли пригласить меня на вальс. Она засмеялась. — А я ему ответила, что не танцую с мужчинами, у которых расстёгнута верхняя пуговица. — И что же он? — Застегнул. Она помолчала. — А потом всю жизнь застёгивал, когда я просила. Я тоже засмеялся. — Видимо, хороший был человек. — Очень. Она погладила фотографию. — Только я его обижала. Часто. Особенно под конец. Когда он уже болел. Я хотел что-то сказать, но она остановила меня движением руки. — Не надо, доктор. Я знаю, что вы скажете. Что все ссорятся, что это обычная жизнь. Я сама себе говорила это двадцать лет. Она посмотрела на меня. — А теперь вдруг поняла: мне не нужно себя оправдывать. Я ведь его любила. И он меня любил. А обиды... Они тоже были частью нашей жизни. По щеке её скатилась слеза. — Вы вернули мне не память, доктор. Вы вернули мне моего Серёжу. Хоть ненадолго. Я не знал, что ответить. Когда человек благодарит тебя за возвращённое счастье, очень трудно объяснить, что ты всего лишь изменил параметры электрического сигнала. Мы провели повторное обследование. Результаты оказались ещё более необычными. Некоторые показатели состояния организма Марии Фёдоровны соответствовали значениям, которые мы наблюдали у неё значительно раньше. Сначала я предположил ошибку. Потом — редкую реакцию на нейростимуляцию. Но когда лаборатория независимо повторила анализы, стало ясно: мы столкнулись с явлением, для которого у современной науки не существовало удовлетворительного объяснения. — Михаил Андреевич, — сказал Лазарев, — давайте будем осторожнее. — В чём? — В выводах. — Я ещё никаких выводов не сделал. — Именно поэтому я пока спокоен. Он сел напротив. — Мы можем предположить, что воздействие изменяет восприятие времени. Но биологическое омоложение — совершенно другая история. — Я понимаю. — Нет, — неожиданно резко сказал он. — Мне кажется, не понимаете. Я посмотрел на него. Виктор Петрович никогда не повышал голос. — Вы хотите сказать, что я потерял научную объективность? — Я хочу сказать, что вам очень хочется победить старость. Я почувствовал раздражение. — А вам не хочется? Он помолчал. — Хочется. — Тогда в чём дело? Лазарев посмотрел на фотографию Веры, стоявшую у меня на столе. — Просто я боюсь, что вы ищете не лекарство. — А что? — Способ вернуть то, чего уже нет. Это была первая серьёзная ссора за двадцать лет нашей совместной работы. Я попросил его выйти. И ещё долго сидел за столом, убеждая себя, что он ничего не понимает. Сегодня мне кажется, что в тот день он понял больше нас всех. В январе Мария Фёдоровна снова пришла в лабораторию. Она была возбуждена. — Доктор, я хочу ещё. — Чего именно? — Вашего лечения. — Но вы ведь хорошо себя чувствуете. — Очень хорошо! — Тогда зачем? Она смутилась. — Понимаете, мне в мае восемьдесят пять. — Прекрасный возраст. — Это вам легко говорить. Она вздохнула. — Я всю жизнь хотела посадить розы на даче. Не покупные, а настоящие. Чтобы самой вырастить из черенков. — Так посадите. — Весной. — Значит, весной и посадите. Она долго молчала. Потом спросила: — А вы уверены, что я до неё доживу? Я посмотрел на неё. Она не улыбалась. И вдруг я понял, что вопрос не имеет никакого отношения к розам. Передо мной сидела старая женщина, которая впервые за много лет снова захотела чего-то от будущего. Не вспоминать прошлое. Не подводить итоги. Не ждать конца. А просто посадить цветы. И увидеть, как они распустятся. — Хорошо, Мария Фёдоровна, — сказал я. — Мы попробуем ещё раз. Она взяла мою руку. И поцеловала. Мне стало неловко. Я ведь ещё ничего не сделал. Если бы я тогда знал, сколько будет стоить эта весна...

Прорыв произошёл в марте. Сейчас, когда я пытаюсь восстановить последовательность событий, мне трудно понять, в какой именно момент осторожное исследование превратилось в одержимость. Возможно, это случилось тогда, когда я впервые произнёс слово «омоложение». Возможно, когда увидел первые достоверные признаки замедления биологического старения. А может быть, гораздо раньше — в тот день, когда Даня попросил меня придумать, как управлять временем. Как бы то ни было, к весне мы создали установку, позволявшую многократно увеличивать субъективную длительность проживаемого времени. Сама процедура была непростой. Пациент находился в специальной камере. Нейрофизиологические системы поддерживали особое состояние сознания. А экспериментальный физический модуль, созданный нашими коллегами, изменял характеристики локального поля, которые, как мы предполагали, были связаны с биологическими ритмами. Я понимал, насколько странно звучат эти слова. Но ещё хуже звучит фраза: «Я не знаю, почему это работает, но оно работает». Особенно из уст профессора медицины. Поэтому мы продолжали исследования. И постепенно заметили нечто совершенно невероятное. Время, которое пациент субъективно проживал в камере, переставало соответствовать обычной скорости изменений его организма. Это уже не было простой игрой памяти или внимания. Мы столкнулись с физическим эффектом, природу которого не понимали. Первым длительную процедуру прошёл мужчина по имени Александр Григорьевич Романов. Ему было шестьдесят восемь лет. В прошлом инженер. Сейчас — пациент с тяжёлым заболеванием сердца. Он согласился на эксперимент после долгих консультаций и независимой оценки рисков. — Знаете, доктор, — сказал он мне перед началом, — я не боюсь смерти. Я кивнул. Люди часто говорили мне это. Обычно самые испуганные. — Я боюсь другого, — продолжал он. — Моя жена недавно умерла. И я всё время думаю, что мы с ней слишком мало разговаривали. Он улыбнулся. — Сорок два года прожили вместе. А поговорить не успели. — О чём? — Да обо всём. Он пожал плечами. — Каждый день были дела. Работа. Дети. Магазин. Ремонт. Всё казалось, что настоящая жизнь начнётся потом, когда станет посвободнее. Я молчал. — А когда стало посвободнее, её не стало. Мне вдруг захотелось обнять этого незнакомого человека. Потому что он говорил обо мне. Процедура продолжалась двадцать три часа. Когда Александра Григорьевича вывели из специального состояния, он долго не мог понять, где находится. Смотрел на врачей. На потолок. На свои руки. Потом спросил: — Какой сейчас год? Мы ответили. Он заплакал. Не сразу. Сначала просто закрыл лицо. Потом плечи его задрожали. — Что случилось? — спросил я. Он покачал головой. — Ничего. — Вам плохо? — Нет. — Тогда почему вы плачете? Он посмотрел на меня. — Потому что я прожил ещё сорок семь дней. Я почувствовал, как у меня пересохло во рту. — Вы можете объяснить? — Я всё помню. Каждое утро. Каждый вечер. Я будто долго находился в каком-то огромном доме из воспоминаний. Там были комнаты, которых я не видел с детства. Он помолчал. — Я даже снова встретил жену. — Во сне? — Не знаю. Он отвернулся к окну. — Но мы поговорили. Через месяц независимые обследования показали, что некоторые показатели его биологического возраста практически не изменились. При обычном течении болезни мы ожидали худшей динамики. Теперь же возникало ощущение, что организм получил дополнительный ресурс. Наши расчёты были ещё ненадёжными, но главный вывод казался всё более вероятным. Мы научились не только растягивать воспринимаемое время. Мы нашли способ вмешиваться в течение биологической жизни. В тот вечер я впервые позволил себе выпить больше обычного. Достал бутылку коньяка, которую Вера подарила мне на шестидесятилетие. Я берег её двенадцать лет. Теперь открыл. Поставил две рюмки. Одну перед собой. Другую возле фотографии жены. — Ну что, Верочка, — сказал я, — кажется, твой старик ещё кое на что способен. Потом выпил. И заплакал. Потому что если бы я сделал это открытие несколькими годами раньше, возможно, она всё ещё была бы со мной. В тот момент мне впервые захотелось испытать установку на себе. Не ради науки. Ради Дани. Чтобы успеть увидеть его взрослым. И, наверное, ещё немного ради себя. Я не стану больше притворяться, будто мною двигали исключительно благородные побуждения. Я боялся умирать. Как боятся все люди, которые ещё не закончили любить.

Я долго не решался написать название этой главы. Несколько раз начинал: «Первый самостоятельный эксперимент». Потом: «Испытание метода на себе». Наконец: «Продление жизни профессора Левина». Всё это было правдой. Но не всей. Поэтому я оставил те слова, которые теперь кажутся единственно честными. Мои первые украденные годы. Хотя тогда я ещё не знал, что они украдены. Первую процедуру я прошёл тайно. Без разрешения коллегиальной комиссии. Без свидетелей, кроме Лазарева. Именно он настоял на своём присутствии. — Михаил Андреевич, я категорически против. — Я знаю. — Эксперимент недостаточно изучен. — Знаю. — Вы не имеете права подвергать себя такому риску. — Витя, мне семьдесят три года. У меня есть право хотя бы однажды решить самостоятельно, сколько мне осталось жить. Он посмотрел на меня. — Вы ведь понимаете, что это не научный аргумент? — Понимаю. Он долго молчал. Потом спросил: — Зачем вам это? Я мог сказать, что хочу проверить безопасность метода. Мог сослаться на научную необходимость. На ответственность руководителя. На необходимость лично участвовать в исследовании. Но перед Виктором Петровичем мне почему-то не захотелось лгать. — Я хочу увидеть, как вырастет мой внук. Лазарев опустил голову. И впервые за много лет не нашёл возражения. После процедуры я проснулся с ощущением, будто вернулся из очень долгого путешествия. Не было привычной боли в пояснице. Не ныли суставы. Сердце билось ровно. И самое странное — я совершенно не чувствовал усталости. Мне захотелось встать. Пройтись. Выйти на улицу. Впервые за много лет я поднялся по лестнице на третий этаж, не останавливаясь. На последнем пролёте остановился. Не потому, что устал. А потому, что расплакался. Представь себе, Данечка, что человек всю жизнь ходит с тяжёлым чемоданом. Сначала он почти не замечает тяжести. Потом привыкает. Потом начинает считать, что иначе ходить вообще невозможно. И вдруг однажды кто-то снимает чемодан. Вот что я почувствовал. Я снова мог просто жить. Через месяц я приехал к дочери. Даня выбежал мне навстречу. — Дедушка! Он повис у меня на шее. Я поднял его. Легко. Совершенно легко. Впервые за несколько лет. Даня восторженно закричал: — Мама! Дедушка стал сильный! Лена вышла из кухни. Посмотрела на меня. Прищурилась. — Папа, ты что-то с собой сделал? — Почему? — Ты хорошо выглядишь. — Спасибо. — Нет, я серьёзно. Она подошла ближе. — У тебя даже лицо изменилось. Я рассмеялся. — Леночка, иногда люди просто высыпаются. Она не поверила. У моей дочери был тот же взгляд, что у Веры. Взгляд женщины, которая прекрасно понимает, когда мужчина врёт, но ещё не решила, стоит ли его немедленно разоблачать. Вечером мы с Даней играли в шахматы. Он только начинал осваивать игру. Ходил королём туда, куда ему хотелось, и искренне считал несправедливым, что конь передвигается буквой «Г», а не как нормальная лошадь. — Дедушка, а почему ферзь сильнее короля? — Потому что иногда женщины значительно умнее мужчин. Он задумался. — Как мама? — Особенно как мама. Мы рассмеялись. Потом он вдруг спросил: — А ты долго ещё будешь жить? Я замер. — Надеюсь, Данечка. — Очень долго? — Постараюсь. Он улыбнулся. — Тогда хорошо. И вернулся к шахматам. А я смотрел на него и думал, что никогда в жизни не был счастливее. В тот вечер я позволил себе поверить, что победил время. Теперь мне известно: это время победило меня. Просто расплату оно предъявило не сразу. На следующий год результаты исследований были опубликованы. Мир взорвался. Так, во всяком случае, писали газеты. Я же впервые почувствовал, насколько утомительно быть знаменитым человеком. Раньше мне звонили главным образом коллеги, дочь и представители компаний, продававших медицинское оборудование. Теперь звонили министры. Миллиардеры. Телевизионные журналисты. Религиозные деятели. И одна весьма решительная женщина из Аргентины, которая предлагала немедленно на ней жениться, поскольку её предыдущие мужья, по её словам, совершенно не умели ценить время. Я отказался. Не от недостатка любопытства. Просто мне всегда было трудно вести серьёзные переговоры по-испански. Самое неприятное началось, когда появились первые богатые пациенты. Они были готовы платить любые деньги. Один нефтяной магнат предложил мне собственный самолёт за десять дополнительных лет жизни. Другой хотел купить исключительные права на технологию. Третий спросил, нельзя ли организовать лечение таким образом, чтобы его жена продолжала стареть обычным образом, а он сам — значительно медленнее. Я выгнал его из кабинета. Впервые за всю карьеру — буквально выгнал. Однако постепенно я понял, что деньги нужны. Оборудование было чрезвычайно дорогим. Исследования требовали огромных затрат. А главное — ко мне начали приезжать больные люди, которым больше некуда было обратиться. Люди, у которых не было ни самолётов, ни нефтяных скважин. Только надежда. Тогда и возникла мысль об острове.

Остров назывался Санта-Лючия. Я не знаю, кто и когда дал ему это название. На старых картах он значился совсем иначе, но местные рыбаки упорно называли его островом Святой Лючии, и мне не захотелось спорить с людьми, которые знали море лучше любого картографа. Он находился примерно в сорока минутах пути от материка. Небольшой. Каменистый. Покрытый соснами, оливковыми деревьями и низким кустарником, который пах так сильно, что в жаркие дни казалось, будто весь остров залили настойкой из трав. На северной оконечности находилась старая часовня. На южной — маленькая бухта с белым песком. Когда я впервые увидел это место, мне почему-то вспомнилось детство. Не море. Не солнце. А ощущение, что впереди ещё очень много жизни. Мы построили клинику за два года. Я настоял, чтобы она не походила на больницу. Никаких бесконечных коридоров. Никаких казённых стен. Никакого запаха дезинфицирующих средств в жилых комнатах. Белые корпуса стояли среди деревьев, соединённые дорожками, вдоль которых росли розмарин и лаванда. Из каждого окна было видно море. В палатах висели картины. На террасах стояли кресла. В столовой подавали хорошее вино, если состояние пациента позволяло. И ещё я запретил размещать часы в общих помещениях. Сейчас я понимаю, насколько символичным оказался этот запрет. Я создал место, где люди могли забыть о времени. А время между тем никого не забывало. Первой поселилась Мария Фёдоровна. Ей было уже восемьдесят шесть. Она привезла маленький чемодан, фотографии мужа и три саженца роз. — Доктор, — сказала она, — вы обещали, что здесь будет сад. — Обещал. — А где мне можно посадить цветы? Я показал ей участок возле южной террасы. Она долго изучала землю. Потом произнесла: — Тут солнца много. Хорошее место. И принялась копать. Я предложил прислать садовника. Она возмутилась. — Ещё чего! Я восемьдесят шесть лет ждала, чтобы собственные розы посадить, а вы хотите отнять у меня удовольствие? Я отступил. У пожилых женщин иногда бывает такой взгляд, что даже профессора предпочитают не спорить. За Марией Фёдоровной приехали другие. Бывший дирижёр, которого болезнь заставила отказаться от музыки. Французский писатель, мечтавший закончить последнюю книгу. Молодая женщина по имени Клара с тяжёлым наследственным заболеванием. И Абрам Соломонович Гольдман. С ним у меня сложились особенные отношения. Ему было девяносто два года. Он носил старомодные костюмы, пользовался тростью, которую постоянно где-нибудь забывал, и обладал совершенно неприличным для своего возраста чувством юмора. В первый день он попросил меня показать кладбище. — Зачем? — удивился я. — Хочу знать, куда меня в случае чего понесут. — Абрам Соломонович, мы собираемся продлевать вам жизнь! — Ну, доктор, одно другому не мешает. Я рассмеялся. А он неожиданно сказал: — Только не обещайте мне бессмертия. Я с первой женой прожил пятьдесят семь лет. Представляете, сколько ещё можно наделать ошибок, если жить вечно? Абрам Соломонович каждое утро писал письма умершей жене. Её звали Рива. Однажды он позволил мне прочитать несколько строк. «Ривочка, сегодня опять был на море. Здесь очень красивые женщины, но все значительно моложе нас. Я, конечно, стараюсь вести себя прилично, но должен признаться, что без тебя делать это значительно труднее». Дальше шли воспоминания. О маленькой квартире. О детях. О поездке в Одессу. О том, как Рива однажды купила ему коричневый костюм, который он терпеть не мог, но носил пятнадцать лет, потому что она считала его красивым. Я спросил: — Абрам Соломонович, вы ведь понимаете, что письма никто не прочитает? Он посмотрел на меня. — А вы уверены? Я пожал плечами. — Я врач. — Вот именно, доктор. А не Господь Бог. Потом улыбнулся. — К тому же письма ведь пишут не только для того, кто их получает. Вскоре остров прославился. Появились журналисты. Телевизионные группы. Благотворительные фонды. И, разумеется, богатые люди. Богатые люди вообще первыми узнают о возможности купить то, что прежде считалось недоступным. Сначала они покупают редкие картины. Потом острова. Потом молодость. А когда им наконец удаётся купить почти всё, выясняется, что больше всего они хотели приобрести время. Но его почему-то никто не выставлял на продажу. До моего появления. Я установил правило: за каждого состоятельного пациента клиника должна принимать не меньше двух человек бесплатно. Правление фонда возражало. Говорило, что экономика учреждения не выдержит. Я отвечал: — Тогда ищите более состоятельных пациентов. Меня считали эксцентричным стариком. Возможно, справедливо. Но я был счастлив. Каждое утро я обходил палаты. Видел людей, которым мы возвращали способность радоваться. Один снова начал рисовать. Другой научился плавать. Третий впервые за двадцать лет танцевал со своей женой. Мария Фёдоровна выращивала розы. Абрам Соломонович писал письма. А Клара, которой врачи когда-то отводили меньше года, однажды сказала, что собирается поступать в университет. Ей было двадцать девять. — На кого? — спросил я. — На архитектора. — Почему? Она улыбнулась. — Потому что дома стоят гораздо дольше людей. Хочу попробовать сделать что-нибудь, что переживёт меня. Я не нашёлся с ответом. А потом понял, что впервые за много лет молодая женщина планирует будущее, не думая о собственной болезни. Разве ради этого не стоило совершить открытие?

Я должен рассказать о Кларе подробнее. Иначе ты, Данечка, не поймёшь, почему в самый страшный момент моей жизни я едва не совершил вторую ошибку, ещё более непростительную, чем первая. Клара была необыкновенно красивой женщиной. Но не той красотой, которая сразу заставляет мужчин оборачиваться. Её красота открывалась постепенно. В движении руки. В том, как она поправляла волосы. В привычке смотреть на собеседника чуть склонив голову, словно боялась пропустить что-то важное. Она была очень худой. Болезнь постепенно разрушала её мышцы. Иногда она не могла самостоятельно подняться по лестнице. В плохие дни ей требовалась помощь даже для того, чтобы одеться. Но она почти никогда не жаловалась. Однажды я спросил: — Клара, почему вы всё время улыбаетесь? Она посмотрела на меня с удивлением. — А что мне ещё делать? — Иногда человеку бывает необходимо поплакать. — Конечно. Она помолчала. — Только я предпочитаю плакать, когда никто не видит. У Клары был муж. Его звали Томас. Он приезжал по выходным. Высокий молодой мужчина с уставшими глазами и неизменной сумкой, из которой доставал книги, фрукты и какие-то маленькие подарки. Он всегда целовал её в лоб. И никогда не спрашивал, как она себя чувствует. Вместо этого говорил: — Ну что, куда сегодня пойдём? Они гуляли. Иногда очень медленно. Иногда всего несколько сотен метров. Но для Клары каждая прогулка становилась событием. Однажды я увидел их на берегу. Томас сидел на песке. Клара положила голову ему на плечо. Они смотрели на море. Я хотел пройти мимо. Но услышал, как она сказала: — Пообещай мне, что потом женишься. Томас молчал. — Слышишь? — Не начинай. — Томас... — Я не хочу об этом говорить. — А я хочу. Она подняла голову. — Мне будет легче, если я буду знать, что ты не останешься один. Он вдруг закрыл лицо руками. И тогда Клара обняла его. Не он её. Она его. Словно именно ему требовалось утешение. Я тихо ушёл. В тот вечер мне впервые за много лет захотелось поговорить с Верой. Не с фотографией. По-настоящему. Спросить, боялась ли она за меня, когда умирала. И просила ли Бога, чтобы я не остался один. Метод помог Кларе. Не вылечил болезнь полностью. Но замедлил её течение и подарил время, которого у неё прежде почти не было. Через несколько месяцев она стала заметно сильнее. Начала учиться. Однажды пришла ко мне с чертежами. — Михаил Андреевич, посмотрите! На листе был нарисован небольшой дом. С огромными окнами. Садом. Террасой. И длинной крытой галереей. — Красиво, — сказал я. — Это дом для людей, которым трудно ходить. Она показала мне вход. Пандусы. Широкие проходы. Специальные поручни. — Только я не хочу, чтобы он выглядел как больница. Я улыбнулся. — Хорошее желание. — Правда? — Очень. Клара посмотрела на свой рисунок. — Знаете, я раньше думала, что мне никогда ничего не удастся построить. Она замолчала. — А теперь у меня появилась надежда. Через год Клара родила дочь. Девочку назвали Софией. В честь её бабушки. Я присутствовал на небольшом празднике. Томас был совершенно счастлив. Клара плакала. София спала. Никто из нас тогда не знал, что появление ребёнка станет началом вопросов, на которые я не сумею ответить. Потому что вскоре после рождения девочки Клара снова стала нуждаться в лечении. И я, разумеется, согласился. Как мог не согласиться? Я видел эту маленькую семью. Знал, что без лечения девочка может очень рано остаться без матери. Я хотел дать им время. Хотел, чтобы Клара услышала первое слово дочери. Увидела её первые шаги. Отвела в школу. И однажды, много лет спустя, пожаловалась мне, что София стала подростком и совершенно перестала слушаться родителей. Господи, как же мне хотелось, чтобы у них случились эти обычные семейные неприятности! Я назначил дополнительные сеансы. Не зная, кому именно выпишу за них счёт.

В тот год Дане исполнилось двенадцать. Он уже не задавал вопросов о днях недели. Не строил песочных замков. Не верил, что дедушка может придумать что угодно. Во всяком случае, делал вид, что не верит. У него появился собственный телефон, друзья, первая тайная влюблённость и совершенно отвратительный музыкальный вкус. Последнее я считал нормальным признаком подросткового возраста. Даня приезжал на остров каждое лето. Мы плавали. Играли в шахматы. Гуляли. Иногда он помогал мне в лаборатории. Конечно, я не допускал его к опасному оборудованию. Но показывал микроскопы, рассказывал о работе мозга, объяснял, почему медицина до сих пор не умеет ответить на множество самых простых вопросов. Однажды он спросил: — Дед, а ты теперь бессмертный? Я рассмеялся. — Нет. — Но ты ведь придумал, как не стареть. — Не совсем. — А чего тогда не придумал? Я посмотрел на него. — Как жить правильно. Он хмыкнул. — Это тебе мама может объяснить. Я засмеялся. Да, характер Веры продолжал жить в нашей семье. Иногда мне казалось, что он передаётся по наследству гораздо надёжнее цвета глаз. В ноябре пришло письмо от Лены. Не электронное. Настоящее, на бумаге. Я удивился. Моя дочь давно не писала писем. Она позвонила бы, если бы хотела сообщить новости. Но теперь прислала несколько страниц, исписанных мелким почерком. Я до сих пор помню первые строки. «Папа, я не знаю, как с тобой разговаривать. По телефону ты всё время куда-то спешишь, поэтому решила написать». Я остановился. Потом продолжил читать. Лена рассказывала, что Даня изменился. Стал быстро уставать. Почти перестал встречаться с друзьями. Иногда жаловался на боли в ногах. Плохо спал. Но больше всего её тревожило другое. «Папа, он стал каким-то взрослым. Не по годам. Иногда смотрит на меня так, словно это я ребёнок, а он мой отец». Я долго сидел с письмом в руках. Потом позвонил дочери. Она ответила сразу. — Папа? — Леночка, я получил письмо. — Наконец-то. — Почему ты раньше не сказала? Она рассмеялась. Но смех был невесёлым. — Я говорила. Ты просто не слушал. Я хотел возразить. Потом вспомнил наши последние разговоры. Да, она действительно рассказывала. О Даниных головных болях. О его усталости. О странном изменении характера. А я всякий раз отвечал, что это переходный возраст. Что подростки бывают разными. Что нужно показать его хорошему специалисту. И торопился закончить разговор. Потому что меня ждали пациенты. Всегда пациенты. Профессора. Больные. Министры. Богатые люди, которые хотели жить вечно. И я совсем не замечал собственного внука. — Привози Даню, — сказал я. — На остров? — Да. Мы его обследуем. Лена помолчала. — Папа, я не хочу, чтобы ты делал из него ещё одного пациента. Эти слова меня обидели. — Что ты имеешь в виду? — Именно то, что сказала. — Лена, я врач! — Знаю. Она вздохнула. — Но иногда мне кажется, что ты любишь человечество больше, чем собственную семью. Я хотел ответить резко. Уже открыл рот. Но она продолжила: — Ты спас столько людей, папа. Я горжусь тобой. Правда. Только иногда мне хочется, чтобы ты просто приехал, поужинал с нами и спросил Даню, как у него дела. В горле у меня вдруг пересохло. — Я приеду, — сказал я. — Когда? Я посмотрел на расписание. На столе лежали бумаги. Консультации. Исследования. Совещания. Встречи. Вся моя жизнь была расписана на недели вперёд. — Через десять дней. Лена долго молчала. Потом тихо произнесла: — Папа, а ты помнишь, что раньше говорил, будто десять дней — это совсем немного? Я закрыл глаза. — Помню. — Даня тоже. В ту ночь мне приснилось море. Даня стоял у воды. Маленький. Пятилетний. С красной лопаткой. Я звал его. Но он не оборачивался. Потом я заметил, что море постепенно отступает. Волны уходили всё дальше. Обнажалось дно. На песке оставались рыбы, ракушки, мокрые водоросли. А Даня всё шёл вперёд. Туда, где исчезала вода. Я хотел догнать его. Но ноги не двигались. Тогда я закричал: — Даня! Вернись! Он остановился. Повернулся. И я увидел лицо старого человека. Только глаза оставались детскими. Я проснулся от собственного крика. За окном шумело море. Я долго сидел на кровати. Потом включил свет. И впервые за несколько лет почувствовал себя по-настоящему старым.

Её звали Изабелла Риччи. Она приехала на остров за два года до описываемых событий. Молодая итальянская исследовательница, специализировавшаяся на нейрофизиологии развития. У неё были тёмные волосы, спокойный голос и привычка задавать вопросы, от которых взрослые учёные начинали чувствовать себя плохо подготовленными студентами. Сначала я относился к ней снисходительно. Это была одна из моих многочисленных ошибок. Изабелла не обладала громким именем. Не публиковалась в самых престижных журналах. Не имела влиятельных покровителей. Но она замечала то, что остальные предпочитали не замечать. Особенно если наблюдение противоречило красивой теории. Однажды она вошла в мой кабинет с папкой. — Михаил Андреевич, у вас есть время? Я посмотрел на часы. — Десять минут. Она почему-то грустно улыбнулась. — Как символично. — Что именно? — Мы работаем над продлением жизни, а вы всё время говорите, что у вас нет десяти минут. Я улыбнулся. — Хорошо. Садитесь. Она положила передо мной таблицы. — Я сопоставила данные наших пациентов с некоторыми показателями здоровья членов их семей. — Зачем? — Сначала случайно. Потом заметила странность. — Какую? — У части детей и подростков, связанных с нашими пациентами, появились признаки ускоренного биологического старения. Я перестал улыбаться. — Вы уверены? — Нет. Она посмотрела прямо мне в глаза. — Именно поэтому я пришла к вам. Мы начали изучать материалы. Изабелла не пыталась доказать собственную правоту. Она показывала результаты. Осторожно. Последовательно. И чем дольше я смотрел, тем сильнее мне хотелось, чтобы она ошибалась. — Возможно, это статистическое совпадение, — сказал я. — Возможно. — Маленькая выборка. — Согласна. — Не учтены наследственные факторы. — Частично. Я закрыл папку. — Продолжайте наблюдения. Она не ушла. — Михаил Андреевич, мне кажется, мы должны временно остановить расширение программы. Я посмотрел на неё. — На каком основании? — Пока у нас нет доказательств безопасности для третьих лиц. — Изабелла, если мы начнём приостанавливать медицинские исследования каждый раз, когда кто-то обнаружит статистическую странность, медицина остановится вообще. Она побледнела. — Но речь идёт о детях. — Речь идёт о гипотезе. Она встала. — Хорошо. У двери остановилась. — Можно один вопрос? — Разумеется. — Если бы среди этих детей был ваш внук, вы тоже назвали бы это статистической странностью? Я почувствовал вспышку гнева. — Это недостойный аргумент, доктор Риччи. Она посмотрела на меня. — Возможно. И вышла. Теперь я вспоминаю этот разговор почти каждую ночь. Не потому, что она оказалась права. В науке люди ошибаются постоянно. И даже самые страшные предположения нуждаются в доказательствах. Я вспоминаю его потому, что уже тогда мог остановиться. Мог проверить. Мог отказаться от нескольких новых процедур. Мог хотя бы внимательно выслушать человека, который пришёл ко мне не за премией и не за деньгами. А за помощью. Но я был слишком занят. Я спасал человечество. И мне некогда было разбираться с его детьми.

Когда Даня приехал на остров, ему было четырнадцать лет. Я увидел его на пристани. И не сразу узнал. Он сильно вырос. Стал худым. Плечи слегка ссутулились. Но изменилось не это. Изменилось лицо. Я не могу объяснить словами, что именно увидел. Возможно, потому, что некоторые вещи человеческий разум отказывается называть своим именем. Даня улыбнулся. — Привет, дед! И вдруг я узнал его. В этой улыбке ещё оставалось что-то от маленького мальчика с красной лопаткой. Я подошёл. Обнял. Он обнял меня в ответ. Но руки его были холодными. Не просто холодными. В них словно не было обычной юношеской силы. — Ну как ты, мой хороший? — Нормально. Он пожал плечами. — Немножко устал с дороги. Лена стояла рядом. Я посмотрел на неё. Она ничего не сказала. Но в её глазах был тот самый вопрос, от которого я прятался последние месяцы. Вечером мы ужинали на террасе. Даня почти не ел. Я рассказывал о клинике. О пациентах. О новой исследовательской программе. Он слушал. Вежливо. Слишком вежливо. Раньше он перебивал меня каждые две минуты. Спрашивал. Спорил. Смеялся. Теперь просто кивал. Наконец я замолчал. — Данечка, тебе неинтересно? Он поднял голову. — Нет, дед. Очень интересно. — Тогда почему молчишь? Он задумался. — Не знаю. Ты так быстро говоришь. Я удивился. — Быстро? — Ну да. Мне всё время кажется, что все куда-то торопятся. Лена положила вилку. — Вот! Я тебе говорила! Даня нахмурился. — Мам, ну не надо. — Даня, расскажи дедушке. Он вздохнул. — Иногда я просыпаюсь утром и мне кажется, что ещё вчера было лето. А потом смотрю — уже ноябрь. И я даже не помню, как прошёл сентябрь. Я почувствовал, как сжалось сердце. — Может быть, ты просто устал? — Наверное. Он посмотрел на меня. — Дед, а помнишь, когда я был маленький, до среды была целая вечность? Я кивнул. Он улыбнулся. — Смешно, правда? — Почему? — Потому что теперь у меня вообще нет времени. Ночью я не спал. Сидел у окна. Слушал море. И вспоминал разговор с Изабеллой. Дети. Ускоренное старение. Субъективное время. Я пытался убедить себя, что всё это случайность. Что я просто слишком впечатлён. Что существует множество обычных медицинских объяснений. Но где-то внутри меня уже возникал страх. Тот особенный страх, который испытывает учёный, когда начинает подозревать, что его собственное открытие может оказаться чудовищной ошибкой. На следующий день мы начали обследование Дани. Я настоял, чтобы исследованием руководил независимый врач. Не хотел участвовать лично. Боялся. Да, Данечка. Твой дед, который десятки лет проводил сложнейшие медицинские исследования, вдруг испугался обыкновенной лабораторной таблицы. Результаты пришли вечером. Я открыл файл. Первые показатели выглядели почти нормально. Потом начались отклонения. Я перечитал. Проверил фамилию. Дату рождения. Номер образца. Открыл следующую страницу. И почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Некоторые признаки состояния организма соответствовали людям значительно старше Дани. Причём расхождение оказалось настолько большим, что его невозможно было объяснить обычными возрастными изменениями. Я закрыл файл. Открыл снова. Потом позвонил в лабораторию. — Перепроверьте. — Михаил Андреевич, мы уже проверили. — Другим методом! — Мы использовали три независимые методики. — Значит, используйте четвёртую! В трубке наступило молчание. Потом доктор осторожно произнёс: — Михаил Андреевич, нам нужно поговорить о причинах. Я положил телефон. Не попрощавшись. В тот вечер Даня постучал в мой кабинет. — Дед, можно? Я поспешно закрыл компьютер. — Конечно. Он вошёл. Сел напротив. Некоторое время рассматривал фотографии на стене. — А это бабушка? Я обернулся. На фотографии мы с Верой стояли на даче. Нам было лет сорок. Она смеялась. Я смотрел на неё. Не в объектив. На неё. — Да. — Она красивая. — Очень. Даня помолчал. — Ты по ней скучаешь? — Каждый день. Он задумался. — А если бы мог, ты бы вернул её? Я посмотрел на него. — Не знаю. — Почему? — Потому что не всё, чего мы хотим, можно делать. Он долго молчал. Потом произнёс: — Дедушка, мне кажется, я старею. Я почувствовал, как у меня пересохло во рту. — Почему ты так думаешь? — Не знаю. Он посмотрел на свои руки. — Они стали какие-то чужие. Я хотел возразить. Сказать, что всё в порядке. Что это возраст. Что иногда подростки слишком внимательно прислушиваются к собственному организму. Но он вдруг поднял глаза. — Только ты мне не ври, хорошо? И я впервые в жизни не смог ответить своему внуку.

Утром я вызвал Лазарева. Он прилетел с материка вечером. Мы не виделись несколько месяцев. Он постарел. Или, возможно, я просто привык к собственному помолодевшему отражению. Мы сидели в лаборатории. Перед нами лежали данные Дани. И результаты исследований Изабеллы. Виктор Петрович долго молчал. Потом сказал: — Надо немедленно остановить процедуры. — Я уже распорядился временно приостановить набор новых пациентов. — Не набор, Михаил Андреевич. Все экспериментальные процедуры. — Витя, у нас тяжёлые больные. — Я знаю. — Некоторые не переживут резкого прекращения терапии. — Значит, нужно организовать медицинское сопровождение. Я посмотрел на него. — Ты понимаешь, что предлагаешь? — Да. — Ты предлагаешь мне сказать людям, что лечение, которое подарило им годы, возможно, лишает этих лет других? — Именно. Я встал. Подошёл к окну. За стеклом стоял вечер. Вдалеке светились окна пациентских корпусов. Там жили люди, которым я обещал помощь. Я видел, как они ужинают. Смеются. Ссорятся. Играют в карты. Целуются. Живут. — Витя, — сказал я, — а если Изабелла ошибается? — Тогда мы потеряем время. — А если нет? Он долго смотрел на меня. Потом произнёс: — Тогда мы уже потеряли слишком много. В ту ночь Лазарев показал мне расчёты. Сначала я ничего не понял. Не потому, что они были сложными. Потому что не хотел понимать. В них обнаруживалась связь между количеством временного ресурса, получаемого нашими пациентами, и необъяснимыми изменениями у других людей. Изабелла совместно с группой физиков построила модель. В ней время рассматривалось не просто как координата или субъективное ощущение, а как характеристика, связанная с возможностью организма проживать последовательность биологических состояний. Предположение выглядело невероятным. Но оно объясняло результаты, которые прежде казались бессмысленными. Наш метод не создавал дополнительное время. Он перераспределял его. Я долго смотрел на формулы. Потом тихо спросил: — Между кем? Лазарев не ответил. — Витя, между кем?! — Мы пока не знаем. Он помолчал. — Но есть основания считать, что сильнее всего страдают организмы с высокой пластичностью временных процессов. Я уже понимал. Но всё равно спросил: — Какие? Лазарев закрыл глаза. — Дети, Михаил Андреевич. Я не помню, как прошла следующая ночь. Помню только лист бумаги. На нём были нарисованы две колонки. В одной — имена моих пациентов. В другой — неизвестные люди. Я смотрел на список. Мария Фёдоровна. Абрам Соломонович. Клара. Александр Григорьевич. Сотни других. Люди, которых я спас. Люди, которые благодарили меня. Люди, которые называли меня гением. А справа оставалось пустое пространство. Ни одного имени. Ни одной фотографии. Ни одного лица. Только неизвестные дети. И среди них, возможно, Даня. Под утро я подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Мне было почти семьдесят девять лет. Но выглядел я лет на десять моложе. У меня почти исчезла седина. Кожа стала более упругой. Я двигался легко. Последние годы почти не болел. И вдруг мне захотелось разбить зеркало. Потому что впервые я увидел в нём не собственное лицо. А годы, которые могли принадлежать моему внуку.

Я распорядился приостановить все процедуры, способные увеличивать временной ресурс пациентов. Это было самое трудное административное решение в моей жизни. И самое простое нравственное. Врачи были потрясены. Пациенты требовали объяснений. Правление фонда угрожало судебными исками. Спонсоры звонили круглосуточно. Один миллиардер из Швейцарии предложил мне десять миллионов евро за право пройти ещё один сеанс. Я отказал. Он увеличил сумму до двадцати. Я отключил телефон. Через час он прислал сообщение: «Профессор, вы не имеете права распоряжаться моей жизнью». Я долго смотрел на экран. Потом написал: «Совершенно с вами согласен. Именно поэтому вы не можете распоряжаться чужой». На следующий день я собрал пациентов в большом зале. Пришли почти все. Кто-то на инвалидной коляске. Кто-то с тростью. Кто-то опираясь на руку близкого человека. Я стоял перед ними. И впервые за много лет не знал, с чего начать выступление. Научные лекции давались мне легко. Я мог говорить часами. Объяснять сложнейшие механизмы. Спорить. Шутить. Отвечать на вопросы. Но теперь передо мной сидели люди, которым я должен был сообщить, что подаренная им жизнь могла быть украдена. — Дорогие друзья, — начал я, — я обязан рассказать вам о новых результатах наших исследований. Кто-то улыбнулся. Кто-то приготовился аплодировать. Они привыкли, что новые результаты означают новую надежду. Я глубоко вдохнул. И рассказал всё. О гипотезе. О возможном законе сохранения времени. О неизвестных донорах. О детях. О необходимости остановить процедуры. Когда я закончил, в зале стояла тишина. Такая тишина бывает в больнице после слов врача, которые никто не хочет услышать. Первой поднялась Мария Фёдоровна. Она пришла с букетом собственных роз. Красных. Немного неровных. С тонкими зелёными стеблями. — Михаил Андреевич, — сказала она, — значит, мои розы... Она замолчала. Потом спросила: — Кто-то не увидел свою весну из-за меня? Я не смог ответить. Она опустила голову. — Господи... Букет задрожал в её руках. — А я ведь так радовалась. Она посмотрела на меня. — Я каждое утро выходила в сад и думала, какая я счастливая. Серёжины фотографии поставила на веранде. Всё рассказывала ему, какие цветы выросли. Она заплакала. — А где-то ребёнок... Я подошёл. Хотел обнять её. Но она отступила. — Не надо, доктор. Она вытерла глаза. — Просто скажите, можно ли это вернуть? — Мы пока не знаем. — Тогда узнайте. И вышла. Следующим поднялся пожилой мужчина. Я хорошо его знал. Бывший владелец крупной строительной компании. Он прошёл несколько десятков процедур. Выглядел великолепно. — Господа, — сказал он, — я считаю происходящее истерикой! Люди повернулись. — Учёные выдвинули гипотезу. Никаких окончательных доказательств нам не представили. А теперь предлагают отказаться от лечения! — Речь идёт о возможном вреде детям, — сказал Лазарев. — Возможном! — подчеркнул мужчина. — Вы сами это признали! Он повернулся ко мне. — Профессор, я заплатил вашему фонду огромные деньги! — Это правда. — И теперь вы отказываете мне в лечении?! — До выяснения обстоятельств — да. Он побагровел. — Вы не имеете права! В этот момент с последнего ряда раздался голос: — А ребёнок имеет право вырасти? Все обернулись. Это был Абрам Соломонович. Он стоял, опираясь на трость. Очень прямой. Очень старый. И почему-то необыкновенно спокойный. — Господин, — произнёс он, — я не знаю, сколько лет вам осталось. — Это не ваше дело! — Совершенно верно. Абрам Соломонович кивнул. — Но ведь и сколько лет осталось чужому ребёнку — не ваше дело. Почему же вы считаете, что можете брать его время? Мужчина отвернулся. А я вдруг понял, что никогда прежде не испытывал такого стыда. Именно эти слова должен был сказать я. Ещё много лет назад. После собрания Клара пришла ко мне с дочерью. Софии было чуть больше года. Она сидела у матери на руках. Тянулась к пуговицам моего пиджака. И смеялась. Клара выглядела измученной. — Михаил Андреевич, это правда? Я кивнул. Она прижала девочку к себе. — Значит, когда я лечилась... — Мы пока не можем определить, у кого именно был изъят ресурс. Клара посмотрела на дочь. Потом на меня. — А у неё? Я молчал. Она побледнела. — Доктор, скажите мне только одно. — Что? — Я могла отнять время у собственной дочери? Я хотел ответить, что это маловероятно. Что данных недостаточно. Что не нужно делать преждевременных выводов. Но вспомнил Лазарева. Изабеллу. Даню. И сказал правду: — Не знаю, Клара. Она закрыла глаза. Долго стояла молча. Потом произнесла: — Тогда больше никаких процедур. — Но ваше заболевание... — Я знаю. Она подняла голову. И вдруг я увидел в её глазах ту же решимость, с которой она когда-то говорила мужу, чтобы он женился после её смерти. — Я хотела жить ради Софии. Но если цена — её жизнь, я не хочу. Я попытался что-то сказать. Она покачала головой. — Только не утешайте меня. Не надо. И ушла. С маленькой девочкой на руках. В тот вечер я впервые за много лет напился. Не сильно. Не до потери сознания. Просто выпил столько, чтобы перестать думать. Разумеется, ничего не получилось. Мысли остались. Только стали ещё более тяжёлыми. Я сидел перед фотографией Веры. И говорил с ней. Долго. Бессвязно. Рассказывал о пациентах. О Данином здоровье. О законе сохранения времени. О том, как трудно оказалось быть человеком, который хотел всех спасти. Потом спросил: — Верочка, а что бы ты сделала на моём месте? Фотография молчала. Я закрыл глаза. И вдруг услышал её голос. Не настоящий. В памяти. Она сказала бы: «Миша, сначала перестань думать о себе». Я заплакал. Потому что впервые понял, насколько редко мне это удавалось.

Лена приехала на остров через два дня после собрания. Не позвонила. Не предупредила. Просто появилась в дверях моего кабинета. Я поднялся. — Леночка! Она не подошла. Стояла возле двери. В руках держала маленький конверт. — Папа, мне нужно с тобой поговорить. Я сразу понял, что произошло что-то страшное. Не потому, что она была бледной. Не потому, что у неё дрожал голос. А потому, что она впервые за всю жизнь назвала меня «папа» так, словно это было не обращение, а обвинение. Она села. Положила конверт на стол. — Здесь результаты Даниного обследования. — Я видел их. — Нет. Эти новые. Я открыл конверт. Прочитал. Потом ещё раз. И почувствовал, как у меня немеют пальцы. Процесс ускорялся. Некоторые ткани старели с невероятной скоростью. Врачи не могли объяснить происходящее. Организм четырнадцатилетнего мальчика словно торопился прожить свою жизнь за считаные месяцы. — Лена... Она подняла руку. — Подожди. Я замолчал. — Я хочу спросить тебя только об одном. Она смотрела мне прямо в глаза. — Это ты? Я почувствовал, как сердце ударило о рёбра. — Что? — Ты сделал это с ним? Я не ответил. Лена медленно кивнула. Словно уже знала. — Значит, правда. — Леночка, мы ещё не установили точный механизм... — Не надо! Она вскочила. — Не надо со мной разговаривать как с пациенткой! Я тоже поднялся. — Лена, успокойся. — Успокоиться?! Она засмеялась. Страшно. Неестественно. — У меня ребёнок стареет на глазах, а ты предлагаешь успокоиться?! Я хотел подойти. Она отступила. — Ты хоть понимаешь, что натворил?! Я молчал. — Ты всю жизнь хотел быть великим человеком! — Это неправда. — Правда, папа! Она заплакала. — Ты всегда спасал всех! Студентов! Пациентов! Незнакомых людей! Ты даже на семейных праздниках отвечал на звонки из больницы! Я хотел возразить. Она не позволила. — А Даня ждал тебя! Каждый день ждал! Я закрыл глаза. — Лена... — Помнишь, как ты обещал ему поездку на рыбалку? Он неделю готовился. Купил поплавки. Даже червей накопал! Я помнил. Конечно, помнил. В тот день у нас возникли осложнения после экспериментальной процедуры. Я не приехал. Позвонил вечером. Обещал перенести поездку. Но потом появилась конференция. Потом важная встреча. Потом открытие. И мы так и не съездили на рыбалку. — Он сидел возле двери до девяти вечера, — сказала Лена. — С удочкой. Даже спать не хотел идти. У меня задрожали руки. — Прости меня. Она посмотрела на меня. И вдруг тихо спросила: — Ты понимаешь, что он может умереть? Я кивнул. Лена закрыла лицо руками. — Господи... Я подошёл. Осторожно положил руку ей на плечо. На этот раз она не отстранилась. Но и не обняла меня. Мы стояли рядом. Отец и дочь. Два человека, которые любили одного мальчика. И один из них, возможно, отнял у него жизнь. Позднее она спросила: — Ты можешь всё исправить? Я посмотрел в окно. За стеклом было море. Спокойное. Равнодушное. Таким же оно было много лет назад, когда Даня строил песочный замок. — Не знаю, Леночка. Она подняла голову. — Тогда узнай. Эти два слова я уже слышал. От Марии Фёдоровны. От Абрама Соломоновича. От Клары. И когда-то давно — от маленького мальчика, который верил, что его дед способен придумать что угодно.

Мы работали девять суток. Практически без сна. Изабелла, Лазарев, физики из трёх университетов, специалисты по математическому моделированию. Я вызвал всех, кому доверял. Мы проверяли гипотезы. Строили модели. Повторяли расчёты. И постепенно перед нами возникала картина, от которой хотелось отвернуться. Наш метод не создавал времени. Он перераспределял возможность организма проживать биологические состояния. И особенно страшным оказалось то, что перераспределение не подчинялось обычным представлениям о близости. Человек мог получать временной ресурс от совершенно незнакомых людей. Из другой страны. С другого континента. Но существовали и особые связи. Сложные. Не всегда понятные. И почему-то особенно устойчивые между людьми, соединёнными глубокими эмоциональными отношениями. Мы ещё не понимали физической природы этих связей. Однако статистическая картина становилась всё отчётливее. В один из вечеров Изабелла вошла ко мне. Она держала планшет. — Михаил Андреевич, мы нашли основной канал. Я посмотрел на неё. Она молчала. И в этой паузе было больше страшного, чем в любом медицинском заключении. — Говорите. Она протянула планшет. На экране были два имени. Моё. И Данино. Между ними — линии. Показатели. Числа. Графики. Я смотрел. Не понимая. Вернее, отказываясь понимать. — Это... Она кивнула. — Ваша терапия, по нашей модели, была одним из главных факторов, связанных с потерей временного ресурса Даниила. Я медленно опустился в кресло. — Сколько? Изабелла не ответила. — Я спрашиваю, сколько?! Она назвала предполагаемый диапазон. Я не стану приводить здесь эти цифры. Они до сих пор стоят у меня перед глазами. В тот момент я понял только одно. Я продлевал собственную жизнь за счёт жизни внука. Ты знаешь, Данечка, я много раз представлял себе смерть. Собственную. Чужую. Я видел, как умирают люди. Держал пациентов за руки в последние минуты. Сообщал родственникам страшные новости. И всегда считал, что понимаю человеческое горе. Нет. Я ничего не понимал. Смерть страшна. Но есть нечто страшнее смерти. Это когда вдруг осознаёшь, что источник страдания самого дорогого тебе человека — ты сам. Не случайность. Не болезнь. Не чужая жестокость. Ты. И что хуже всего — ты совершил всё это из любви. Я долго сидел один. Потом достал фотографию Веры. Посмотрел на неё. И впервые за много лет не смог произнести ни слова. Мне казалось, что она сейчас отвернётся. Я понимал, что это нелепо. Фотография не может отвернуться. Но всё равно убрал её в ящик. Не потому, что перестал любить. А потому, что мне стало стыдно смотреть ей в глаза. На следующее утро Лазарев сообщил, что существует теоретическая возможность обратного переноса. Результаты были предварительными. Мы ещё не знали, удастся ли применить метод безопасно. И уж тем более не знали, можно ли восстановить то, что организм уже потерял. Но расчёты давали надежду. Небольшую. Ненадёжную. И всё же надежду. — Какой источник потребуется? — спросил я. Лазарев молчал. Я посмотрел на него. — Витя, не надо. — Михаил Андреевич... — Я сам. Он покачал головой. — Это слишком опасно. — Насколько? — Мы не можем предсказать последствия. Возможно стремительное старение, полиорганная недостаточность, смерть. Я улыбнулся. — В моём возрасте это звучит почти как обычный медицинский прогноз. Он не улыбнулся. — Я серьёзно. — Я тоже. Он отвернулся. — Я не хочу терять вас. И тут я вдруг понял, что давно воспринимал Виктора Петровича только как коллегу. А он, возможно, любил меня. Как ученики любят учителей. Как сыновья иногда любят своих отцов, не умея им об этом сказать. Я подошёл. Положил руку ему на плечо. — Витя, ты ведь понимаешь, что это моё время? Он покачал головой. — Мы пока даже этого не знаем наверняка. — Тогда будем выяснять. Но никаких процедур на других людях ради меня или Дани. — Согласен. Я посмотрел на него. — И ещё. Если мы найдём способ вернуть то, что я получил, решение не должно зависеть только от моего желания умереть. Вы должны быть уверены, что этим действительно поможете мальчику. Он кивнул. — Обещаю. Именно тогда я впервые почувствовал, что ещё могу поступить правильно. Не героически. Не красиво. Просто правильно.

Вечером ко мне пришёл Абрам Соломонович. Он выглядел плохо. После прекращения лечения его состояние постепенно ухудшалось. Он тяжело поднимался по лестнице. Иногда забывал слова. Но глаза оставались ясными. — Михаил Андреевич, можно? Я встал. — Конечно. Он сел. Положил трость рядом. Некоторое время смотрел на мои бумаги. — Ищете способ вернуть время? Я кивнул. Он улыбнулся. — Я тоже. — Что вы имеете в виду? Абрам Соломонович достал из кармана сложенный лист. — Это моё согласие участвовать в исследовании обратного переноса, если вы сможете подтвердить его безопасность для получателя. Я посмотрел на него. — Нет. — Почему? — Потому что это может вас убить. Он пожал плечами. — Михаил Андреевич, мне девяносто шесть лет. Вы меня этим не удивили. — Абрам Соломонович... — Не перебивайте старших. Он говорил спокойно. С лёгкой усмешкой. Как обычно. — Когда я приехал сюда, мне казалось, что впереди совсем ничего не осталось. А вы подарили мне несколько прекрасных лет. Он посмотрел в окно. — Я видел три весны. Три лета. Сидел у моря. Писал Ривочке. Даже один раз влюбился в молодую официантку. Я невольно улыбнулся. — И чем закончилось? — Она вышла замуж. Он вздохнул. — За человека совершенно неподходящего. На тридцать лет моложе меня. Мы оба рассмеялись. Потом Абрам Соломонович стал серьёзным. — Я не жалею о прожитом. Но если это было чужое время, я не хочу уносить его с собой. Он протянул мне бумагу. — Возьмите. Я не взял. — Мы ещё не знаем, можно ли направить возвращаемый ресурс конкретному человеку. — Узнайте. — Это может оказаться невозможным. — Тогда хотя бы не позволяйте мне держаться за чужую жизнь. Я долго молчал. Потом спросил: — Вы не боитесь? Он посмотрел на меня с удивлением. — Конечно боюсь. — Тогда почему? Абрам Соломонович улыбнулся. — Потому что страх — плохой хозяин. Пока мы его слушаем, он всегда требует ещё немного времени. Он поднялся. Я помог ему. У двери он остановился. — Михаил Андреевич, скажите честно. Если бы вам предложили прожить ещё двадцать лет, но вы точно знали бы, что их заберут у вашего мальчика, вы бы согласились? — Нет. — Ну вот. Он кивнул. — Значит, вы уже знаете, что делать. И вышел. Через три дня Абрам Соломонович умер. Не от эксперимента. Не от обратного переноса. Просто умер. Во сне. В своей комнате. На столе лежало последнее письмо Риве. Я не собирался его читать. Но медсестра сказала, что на конверте написано моё имя. Внутри было несколько строк. «Дорогая Ривочка! Кажется, скоро увидимся. Я здесь познакомился с хорошим человеком. Он очень умный, но, как многие умные люди, иногда совершенно не понимает самых простых вещей. Он решил, что должен спасти всех. А я хотел бы, чтобы он наконец понял: нельзя спасти всех, но можно постараться не погубить тех, кого любишь. Если встретишь его Веру, скажи ей, что её Миша очень старается. И ещё скажи, что я всё-таки купил тот коричневый костюм, который ты любила. Надеюсь, там, куда мы собираемся, хороший портной не нужен. Твой Абрам». Я прочитал письмо. Потом ещё раз. И долго сидел у окна. За стеклом шумело море. А мне казалось, что я снова слышу, как Вера на кухне напевает какую-то дурацкую песенку.

Даня попросил отвезти его на пляж. Это было в воскресенье. Он чувствовал себя хуже. Быстро уставал. Иногда не мог самостоятельно подняться с кровати. Но в тот день настоял. — Дед, ну пожалуйста. Я не хочу всё время лежать. Мы поехали к южной бухте. Я взял складное кресло. Плед. Воду. Даня рассмеялся. — Ты как мама. Всё время боишься, что мне чего-нибудь не хватит. Я улыбнулся. — Возраст. Он посмотрел на меня. — У нас с тобой теперь один возраст, да? Я замер. Он сказал это почти шутливо. Но в глазах не было смеха. Мы сидели под полосатым зонтом. Почти таким же, как много лет назад. Море было спокойным. По берегу бежали маленькие волны. Даня долго смотрел на воду. Потом спросил: — Дедушка, а ты помнишь нашу среду? Я почувствовал, как сжалось сердце. — Помню. — И Диснейленд? — Конечно. Он улыбнулся. — Мне тогда казалось, что я никогда туда не попаду. — А потом попал. — Да. Он помолчал. — Знаешь, я почти ничего не помню из самого парка. Я удивился. — Как это? — Ну, помню замок. Микки Мауса. Как мы катались. А больше всего помню, как мы ехали туда. — Почему? — Ты рассказывал мне истории. Про своё детство. Про бабушку. Про то, как однажды хотел стать космонавтом, но испугался высоты. Я рассмеялся. — Это правда. Даня тоже улыбнулся. — А потом я уснул у тебя на плече. Я кивнул. — Да. Он посмотрел на меня. — Дедушка, а тебе было хорошо? Я не понял. — Когда? — Тогда. Когда я был маленький. Мне стало трудно дышать. — Очень, Данечка. — А сейчас? Я посмотрел на него. На его худые руки. На седые волосы у висков. На лицо, которое слишком быстро становилось взрослым. — Сейчас мне страшно. Он кивнул. — Мне тоже. Мы долго молчали. Потом Даня взял меня за руку. — Дедушка, ты ведь не специально? Я закрыл глаза. Он знал. Господи. Он уже всё знал. — Нет, мой хороший. — Я так и думал. Я заплакал. Не смог удержаться. Слёзы текли по лицу. Даня осторожно обнял меня. И вдруг я почувствовал, что он пытается меня утешить. Мальчик, которому я, возможно, отнял жизнь, утешал меня. — Не плачь, дедушка. Я прижал его к себе. — Прости меня, Даня. Он молчал. Потом тихо сказал: — Я тебя люблю. И эти слова оказались страшнее любого обвинения. Через некоторое время он спросил: — Дедушка, а ты можешь вернуть мне время? Я посмотрел на море. — Мы пытаемся. — А получится? Мне хотелось сказать «да». Очень хотелось. Но я больше не имел права обещать того, чего не знал. — Не уверен, мой мальчик. Он кивнул. Потом сказал: — Тогда давай просто посидим. И мы сидели. Долго. Не разговаривая. Я слушал его дыхание. Чувствовал тепло маленькой когда-то руки. Смотрел, как волны набегают на берег. И впервые за много лет не думал ни о научных работах, ни об экспериментах, ни о том, сколько времени мне ещё осталось. Мне хотелось только одного. Чтобы этот день никогда не кончался.

В ночь перед процедурой я не спал. Впрочем, слово «ночь» в последние годы утратило для меня прежний смысл. Раньше она была временем отдыха. Потом — временем работы. Теперь превратилась в бесконечный промежуток между страхами. Я сидел в кабинете и писал письмо. Не научный отчёт. Не распоряжение. Не завещание. Письмо Дане. Начинал несколько раз. Сначала хотел объяснить ему физику происходящего. Потом решил рассказать о собственных ошибках. Потом написал длинное рассуждение о смысле жизни. Перечитал. И разорвал. Какой же я был глупый. Даже теперь пытался чему-то учить. Когда от меня требовалось только одно — попросить прощения. За окном начинался рассвет. Я достал фотографию Веры. Поставил перед собой. — Верочка, — сказал я, — завтра у нас очень трудный день. Она молчала. Конечно. Я давно перестал ждать ответа. Но иногда мне казалось, что именно молчание умерших и есть самое честное, что осталось в нашей жизни. Живые всё время обещают. Уверяют. Утешают. Говорят, что всё будет хорошо. Мёртвые ничего не обещают. И потому никогда не обманывают. Я смотрел на её лицо. Вспоминал нашу свадьбу. Нашу первую квартиру. Рождение Лены. Как мы ругались из-за денег. Как она однажды ушла к матери, но вернулась через два часа, потому что забыла дома очки. Как я купил ей цветы, когда она сообщила о болезни. Она тогда рассердилась. — Миша, ты что, меня уже хоронить собрался?! А я всего лишь хотел сделать ей приятное. Но не умел. Никогда не умел вовремя. На столе лежали результаты последних расчётов. Мы нашли способ запустить обратный перенос избыточного временного ресурса. Для этого требовалось восстановить исходные связи, которые возникли при первом перераспределении. Наши модели показывали, что собственный накопленный ресурс я, вероятно, могу вернуть по тем же каналам, по которым он был получен. Но существовала проблема. Время оказалось не похоже на деньги. Его нельзя было просто перевести с одного счёта на другой. Часть изменений уже стала необратимой. Ткани старели. Клетки погибали. Нервные связи разрушались. Поэтому никто не мог гарантировать, что возвращённый ресурс полностью восстановит здоровье Дани. Возможно, мы успеем остановить процесс. Возможно, вернём ему несколько лет. А может быть, почти ничего не изменится. И тогда я умру напрасно. Утром пришёл Лазарев. Он выглядел так, словно тоже не спал. — Михаил Андреевич, результаты независимой проверки готовы. Я поднял голову. — Ну? — Обратный перенос в нашей модели возможен. Прямого воздействия на Даниила мы пока применять не будем. Начнём с возврата вашего накопленного ресурса и будем наблюдать. Я кивнул. — А прогноз? Он долго молчал. Потом сказал: — Шансы на прекращение ускоренного старения Дани есть. На полное восстановление — неизвестны. Для вас процедура чрезвычайно опасна. — Я понял. — Есть ещё одно. — Что? Он сел напротив. — Я не могу разрешить проводить процедуру только потому, что вы чувствуете вину. Я посмотрел на него. — Витя... — Выслушайте меня. Он говорил медленно. — Если процедура не поможет Дане, ваша смерть ничего не исправит. Поэтому мы должны действовать как врачи. Сначала проверка. Потом независимое решение. И только после этого — вмешательство. Я долго смотрел на своего ученика. И впервые понял, что он стал лучше меня. Не талантливее. Не умнее. Лучше. Потому что сумел сохранить осторожность там, где я потерял её ради собственной мечты. — Ты прав, Витя, — сказал я. Он вздохнул. — Тогда, может быть, ещё подумаем? — Подумаем. Но если подтвердится, что мой ресурс можно вернуть, я согласен. Он кивнул. Встал. У двери остановился. — Михаил Андреевич, можно личный вопрос? — Конечно. — Вы боитесь? Я улыбнулся. — Очень. Он посмотрел на меня. — Я тоже. И вышел. Дальнейшие исследования заняли ещё несколько недель. Это были самые тяжёлые недели моей жизни. Каждое утро я приходил к Дане. Садился рядом. Читал ему книги. Иногда мы играли в шахматы. Он всё чаще выигрывал. Я не поддавался. Просто мысли мои постоянно возвращались к лаборатории. Однажды Даня сказал: — Дедушка, ты опять не здесь. Я вздрогнул. — Что? Он улыбнулся. — Ты со мной сидишь, а думаешь про свои приборы. Я закрыл книгу. Посмотрел на него. — Прости. Он пожал плечами. — Ничего. Я взял его руку. — Давай сегодня просто поговорим. — О чём? — О чём хочешь. Даня задумался. — А расскажи, как ты познакомился с бабушкой. И я рассказывал. Почти три часа. О том, как впервые увидел Веру на университетском вечере. Как она отказалась танцевать со мной. Как я пригласил её снова. И снова получил отказ. Как потом целый месяц ходил на факультет иностранных языков, хотя сам учился в медицинском. Как однажды принёс ей цветы, которые купил на последние деньги. Как она наконец согласилась пойти со мной в кино. Даня слушал. Иногда смеялся. Иногда задавал вопросы. А потом спросил: — Дедушка, а почему она тебя полюбила? Я задумался. — Не знаю, Данечка. — Ты же учёный! Я засмеялся. — Вот именно. За всю жизнь я сумел объяснить множество вещей. Но почему Вера меня полюбила — так и не понял. Даня тоже засмеялся. И в ту минуту его лицо вдруг снова стало детским. Совсем ненадолго. Но этого оказалось достаточно, чтобы я понял: за такую улыбку стоит бороться. Не ради искупления. Не ради собственного спокойствия. Ради него. Последнее согласование состоялось в понедельник. Независимая комиссия подтвердила, что обратная процедура имеет ограниченное экспериментальное обоснование. Она не обещала чуда. Не гарантировала спасения Дани. Но давала возможность прекратить дальнейшее перераспределение и, возможно, восстановить часть того, что было утрачено. Я подписал документы. Лазарев долго смотрел на мою подпись. — Вы можете отказаться. — Знаю. — В любой момент. — Знаю, Витя. Он кивнул. — Тогда назначаем на среду. Я поднял голову. — На какой день? — На среду. И вдруг почувствовал, как всё внутри меня остановилось. Среда. Опять среда. Когда-то пятилетний мальчик ждал её как целую вечность. А теперь старик ждал её, словно последнюю возможность вернуть то, что сам отнял. Я посмотрел на Лазарева. — Витя, можно одну просьбу? — Конечно. — Не говори Дане, какой сегодня день. Он удивился. — Почему? Я покачал головой. — Просто не говори. Во вторник вечером я написал последнее письмо. На этот раз не стал ничего объяснять. «Мой дорогой Данечка! Когда ты будешь читать эти строки, возможно, меня уже не будет рядом. Я очень хочу, чтобы ты знал одну вещь. Самое счастливое время моей жизни было не тогда, когда я получил первую научную премию. Не тогда, когда меня признали великим учёным. И даже не тогда, когда я совершил своё открытие. Самым счастливым временем были те дни, когда ты был маленьким. Когда мы ходили к морю. Когда строили замки из песка. Когда ты задавал мне бесконечные вопросы. И особенно тот день, когда ты спросил, почему среда никак не наступает. Я тогда думал, что знаю о времени всё. Оказалось, не знал самого главного. Время нельзя измерить только часами. Его можно измерить тем, сколько любви человек успел подарить другим. Я подарил тебе слишком мало. Потому что всё время пытался подарить больше потом. Прости меня за это. И ещё. Когда у тебя будут дети, не говори им слишком часто, что ты занят. Однажды они перестанут тебя ждать. А ты ещё долго будешь думать, что у тебя впереди целая жизнь. Твой дедушка». Я сложил письмо. Положил в конверт. На нём написал: «Дане. Когда будет готов прочитать». Потом выключил свет. И впервые за много лет спокойно уснул. В среду утром море было совершенно неподвижным. Я проснулся рано. Оделся. Побрился. Даже надел галстук. Самый любимый. Синий, с маленькими белыми точками. Его подарила Вера. Я долго смотрел на себя в зеркало. Передо мной стоял мужчина, который выглядел значительно моложе своего возраста. Подтянутый. С почти прямой спиной. С ясными глазами. Я вдруг подумал, как странно устроена человеческая гордость. Мне потребовались десятилетия, чтобы научиться бороться со старостью. И всего несколько минут, чтобы согласиться вернуть её. Перед входом в лабораторию меня ждала Лена. Я удивился. — Леночка... Она подошла. Обняла меня. Крепко. Так крепко, как не обнимала с детства. — Папа, — прошептала она, — я очень на тебя злюсь. — Знаю. — Очень. — Знаю, моя хорошая. Она заплакала. — Но я не хочу, чтобы ты умирал. Я прижал её к себе. — Я тоже не хочу. Она подняла голову. — Тогда почему? Я посмотрел ей в глаза. — Потому что хочу, чтобы Даня жил. Она долго молчала. Потом спросила: — А если не получится? Я закрыл глаза. — Не знаю, Леночка. И в этот момент мне стало страшно так, как ещё никогда в жизни. Потому что я понял: даже теперь, когда мне казалось, что я наконец поступаю правильно, я всё ещё не могу обещать дочери самого главного. Что её сын будет жить. Я вошёл в лабораторию. Лёг на установку. Лазарев стоял рядом. Изабелла проверяла оборудование. Она подошла. Взяла меня за руку. — Михаил Андреевич, мы будем действовать очень осторожно. Я улыбнулся. — Надеюсь. Она хотела что-то сказать. Но не смогла. По щеке её скатилась слеза. Я осторожно пожал её руку. — Изабелла, вы замечательный учёный. Она покачала головой. — Не говорите так, будто прощаетесь. Я отвернулся. За окном виднелось небо. Голубое. Безоблачное. Совсем как тогда, много лет назад, когда Даня строил свой песочный замок. Мне вдруг захотелось ещё раз увидеть море. Но я ничего не сказал. Процедура началась. Сначала я почувствовал лёгкое тепло. Потом слабость. Затем возникло странное ощущение, будто моё тело становится очень тяжёлым. Я слышал голоса врачей. Слова. Числа. Команды. Потом всё стало удаляться. Я попытался открыть глаза. Передо мной появился потолок нашей старой квартиры. Не лаборатории. Квартиры, где мы жили с Верой. Я увидел знакомую люстру. Окно. Шторы. На кухне кто-то тихо напевал. Я сразу узнал голос. — Вера... Она стояла возле плиты. В синем халате. С чашкой в руках. — Миша, ты опять работаешь? Я улыбнулся. — Нет, Верочка. Она посмотрела на меня. — Правда? — Правда. Она протянула руку. И в этот момент я услышал другой голос. — Дедушка! Даня. Маленький. Пятилетний. Стоял возле двери. С красной пластмассовой лопаткой. — Пойдём купаться! Я посмотрел на Веру. Она улыбнулась. И почему-то мне показалось, что впервые за много лет я могу никуда не спешить. Я встал. Взял Даню за руку. И мы пошли к морю. Последнее, что я услышал в действительности, был голос Виктора Петровича. — Михаил Андреевич, показатели обратного переноса растут... Потом наступила тишина. Очень долгая. И очень спокойная. Если смерть похожа на сон, то я хотел бы, чтобы она была именно такой. Не страшной. Не одинокой. А похожей на возвращение домой. На этом записи Михаила Андреевича Левина обрываются.

Из воспоминаний Даниила Левина. Десять лет спустя. Я почти не помню, как умер дедушка. Вернее, помню всё, что произошло потом. Но сам тот день словно кто-то вынул из моей памяти. Помню маму. Она сидела возле моей кровати. Плакала. Думала, что я сплю. Помню доктора Лазарева. Он приходил каждый день. Садился рядом. Задавал вопросы. Проверял какие-то показатели. И никогда не обещал, что я обязательно выздоровею. Наверное, именно поэтому я ему верил. Потом стало легче. Не сразу. Не чудом. Не так, как бывает в красивых историях, где человек утром просыпается здоровым и немедленно начинает новую жизнь. Я долго болел. Много месяцев почти не выходил из дома. Иногда чувствовал себя стариком. Иногда — обыкновенным мальчишкой. И самым странным было то, что я постепенно снова начал ощущать время. Сначала отдельные часы. Потом дни. Потом недели. Однажды я проснулся утром и понял, что до моего дня рождения ещё целых два месяца. Два! Меня вдруг охватила такая радость, что я заплакал. Мама прибежала. Испугалась. Спросила, что случилось. А я смеялся и плакал одновременно. Потому что впервые за много лет два месяца снова показались мне огромным сроком. Мама долго не давала мне дедушкино письмо. Говорила, что я ещё не готов. Возможно, она была права. Я получил его в восемнадцать лет. Прочитал. Потом ещё раз. И ещё. На последних строках пришлось остановиться. Не потому, что я плакал. Потому что вдруг понял, о чём он хотел мне сказать. Всю жизнь дедушка пытался продлить время. А я хотел, чтобы он просто проводил его со мной. Мы оба мечтали об одном. Но совершенно по-разному. После его смерти клинику закрыли. Исследования продолжались. Появились новые комиссии. Новые статьи. Новые споры. Кто-то называл дедушку величайшим учёным столетия. Кто-то обвинял в трагической самонадеянности. Некоторые требовали уничтожить все материалы. Другие настаивали, что человечество не должно отказываться от открытия из-за ошибок его создателя. Я не участвовал в этих спорах. Я вообще долго не мог читать о дедушке. Потому что всякий раз на фотографиях видел незнакомого человека. Великого учёного. Профессора. Создателя «Хроноса». А я помнил другого. Старика, который позволял мне ездить у себя на спине. Покупал мороженое. Рассказывал истории. Смешно сердился, когда проигрывал в шахматы. И однажды целых три дня объяснял мне, почему среда никак не может наступить раньше вторника. С возрастом я начал понимать, что дедушка не был святым. Он ошибался. Иногда ужасно. Был самоуверенным. Не всегда слушал других. Слишком верил в собственный ум. И слишком часто забывал о людях, ради которых, как ему казалось, работал. Я знаю, что его открытия причинили страдания. И нельзя сделать вид, будто последняя процедура всё исправила. Не исправила. Остались другие дети. Другие семьи. Люди, которые потеряли годы. И те, кто получил их, не зная цены. Я не хочу оправдывать дедушку только потому, что он пожертвовал собой ради меня. Но и судить его так, словно я никогда не совершал ошибок, не могу. Наверное, любовь вообще не имеет ничего общего с оправданием. Ты просто знаешь человека. Знаешь его слабости. Его страхи. Его глупость. И всё равно любишь. Мне исполнилось двадцать четыре года, когда я снова приехал на тот берег. Тот самый. Где когда-то строил замок из песка. Со мной была Аня. Мы познакомились в университете. Она училась на архитектурном факультете. Я — на медицинском. Однажды она спросила, почему я решил стать врачом. Я ответил, что в нашей семье это наследственное заболевание. Она рассмеялась. Потом узнала историю дедушки. И больше никогда не шутила об этом. Мы собирались пожениться. Аня ждала ребёнка. Врачи сказали, что будет мальчик. Она хотела назвать его Мишей. Я долго отказывался. Не потому, что не любил деда. Наоборот. Мне казалось несправедливым давать ребёнку имя человека, с которым связано столько боли. Но однажды я понял, что имя не обязано быть памятником. Оно может быть просто именем. И новый человек имеет право прожить собственную жизнь. Даже если его зовут так же, как великого учёного, однажды совершившего страшную ошибку. Мы сидели на берегу. Солнце медленно опускалось к горизонту. Аня положила голову мне на плечо. — О чём думаешь? Я улыбнулся. — О дедушке. — Скучаешь? — Очень. Она взяла меня за руку. Мы молчали. Потом я сказал: — Знаешь, мне кажется, он всю жизнь боялся не успеть. — Что именно? Я задумался. — Не знаю. Наверное, всё. Аня улыбнулась. — А ты? — Что я? — Ты боишься? Я посмотрел на море. Волны тихо набегали на песок. За горизонтом медленно исчезало солнце. Мне вдруг вспомнился тот давний день. Полосатый зонт. Красная лопатка. Дедушка, который что-то записывал в блокнот. И маленький мальчик, совершенно уверенный, что три дня до Диснейленда — это целая вечность. — Знаешь, — ответил я, — иногда боюсь. — Чего? Я погладил её живот. — Что не успею увидеть, как он вырастет. Аня посмотрела на меня. Потом осторожно прижала мою руку к себе. — Тогда не торопись. И вдруг я понял, что именно эти слова дедушка пытался сказать мне в своём последнем письме. Не торопись. На обратном пути мы проходили мимо небольшой площадки. Там играли дети. Один мальчик, лет пяти, сидел на ступеньках и плакал. Рядом стоял отец. — Ну перестань, — говорил он. — Всего три дня осталось! — Это очень долго! — рыдал мальчик. Я остановился. Отец беспомощно посмотрел на меня. — Представляете, в среду едем в парк аттракционов. А он уже всю душу вымотал! Я присел перед мальчиком. — Как тебя зовут? — Миша. Я вздрогнул. Потом улыбнулся. — А почему плачешь, Миша? — Потому что среда никогда не наступит! Я посмотрел на него. На маленькие руки. На мокрые от слёз щёки. На огромные глаза, в которых отражался весь мир. И вдруг почувствовал такую нежность, что мне стало трудно говорить. — Миша, — сказал я, — знаешь, тебе очень повезло. Он перестал плакать. — Почему? — Потому что для тебя три дня — это целая вечность. Мальчик нахмурился. — А что тут хорошего? Я улыбнулся. — Когда-нибудь поймёшь. Он посмотрел на меня с тем особенным недоверием, с каким дети смотрят на взрослых, произносящих совершенно бессмысленные вещи. А потом снова побежал играть. Вечером, вернувшись домой, я достал дедушкино письмо. Перечитал. Положил рядом его старые очки. И впервые за много лет не заплакал. Мне было грустно. Очень. Но грусть оказалась светлой. Наверное, именно так и должна выглядеть настоящая память. Не бесконечное желание вернуть прошлое. А благодарность за то, что оно было. Сейчас нашему сыну три года. Его зовут Михаил. Он ещё не знает, кем был его прадедушка. Не знает о великом открытии. О страшной ошибке. О том, почему взрослые иногда плачут, когда слышат слово «среда». И я не собираюсь рассказывать ему об этом слишком рано. Пусть сначала проживёт собственное детство. Со всеми его маленькими трагедиями. С разбитыми коленками. С потерянными игрушками. С ожиданием дня рождения. С бесконечными летними днями. И обязательно с тем особенным счастьем, которое взрослые почему-то называют нетерпением. Вчера вечером он спросил: — Папа, а завтра мы пойдём кормить уток? — Пойдём. — Обещаешь? — Обещаю. Он задумался. — А завтра скоро? Я посмотрел на него. И вдруг услышал голос дедушки. Не из прошлого. Не из сна. Просто вспомнил. «Данечка, время всё равно пройдёт». Я улыбнулся. Взял сына на руки. И сказал: — Нет, Мишенька. Не очень скоро. Он нахмурился. — Почему? Я обнял его. — Потому что впереди у нас ещё целый вечер. Он подумал. Потом спросил: — А что мы будем делать? Я посмотрел на часы. Было половина седьмого. На столе лежали рабочие бумаги. Завтра предстоял трудный день. Меня ждали пациенты. Звонки. Совещания. Незаконченная статья. Обычно я сказал бы, что мне нужно поработать. Что мы обязательно поиграем завтра. Или послезавтра. Или когда-нибудь потом. Но вместо этого закрыл компьютер. Положил телефон экраном вниз. И спросил: — А ты что хочешь? Миша сразу оживился. — Давай построим замок! — Из чего? — Из всего! Я рассмеялся. — Хорошо. Он протянул мне руку. Маленькую. Тёплую. С липкими от варенья пальцами. И мы пошли строить замок. Я не знаю, сколько проживу. И не хочу знать. Мне не нужны дополнительные годы, купленные неизвестно какой ценой. Я хочу прожить те, что у меня есть. И однажды, когда Миша станет взрослым, пусть он вспомнит не мои научные достижения. Не деньги. Не статьи. И даже не то, каким хорошим врачом я пытался быть. Пусть вспомнит один обыкновенный вечер. Когда ему было три года. Когда он хотел построить замок. А отец, у которого было очень много важных дел, вдруг сказал: «Хорошо. Давай». И пришёл. Иногда я думаю, что дедушка всё-таки совершил величайшее открытие в истории человечества. Только совсем не то, за которое ему вручали награды. Он хотел научить людей жить дольше. А научил меня другому. Жить — не значит иметь много времени. Жить — значит быть рядом, пока оно у нас есть. И если когда-нибудь мне предложат прожить ещё сто лет, но за это придётся отдать хотя бы один вечер из детства моего сына, я отвечу «нет». Потому что знаю цену такого подарка. И потому что больше не хочу жить взаймы.